Михаэль - Герман Банг Страница 40

И я вынужденъ это терпѣть, ибо ты имѣешь право презирать меня.

Не спрашивая, не заговаривая, не понимая и даже не стараясь понять, ты низвергаешь презрѣніе съ высоты своего генія.

Учитель произнесъ, едва шевельнувъ губами: — Кого я презираю?

Михаэль засмѣялся: — Взойди на свою высоту и посмотри, кого ты не презираешь. Знаю я тебя — и тебя и твою дружбу. Ты считаешь себя въ правѣ оскорблять на каждомъ словѣ, которое ты произносишь. Но стоитъ другу оскорбить тебя, хотя бы только взглядомъ, и ты изгоняешь его изъ своей жизни, безъ дальнихъ словъ и разговоровъ — на улицу, какъ бродягу. Онъ имѣлъ честь служить фигурой въ твоей жизни. Онъ лишенъ этой чести. Онъ можетъ уходить. У тебя не могутъ порваться никакія узы, ибо ты никогда не имѣлъ ихъ.

И что же это за друзья, которые у тебя остались? Адельскіольдъ, котораго ты презираешь какъ дурака, и Свитъ, господинъ Чарльсъ Свитъ, съ которымъ ты разговариваешь такъ, словно произносишь слова въ фонографъ вѣчности, который долженъ ихъ увѣковѣчить на своихъ валикахъ. Да, когда-нибудь, когда тебѣ придется умирать, ты продиктуешь ему свою послѣднюю волю и ты пожмешь ему руку, и не подаришь ему ни одной своей мысли, и будешь думать только объ о д н о м ъ, какъ умираетъ Клодъ Зорэ. Вотъ въ чемъ заключается твоя дружба — и вотъ твои друзья.

Учитель закрылъ свои глаза: — Ты давно это зналъ? — сказалъ онъ, и слова его трудно было разобрать.

— О, — воскликнулъ Михаэль, — еще бы! Я знаю тебя, Клодъ Зорэ, и тебя и твое сердце. Сердце господина Клода Зорэ (казалось, словно неслышныя рыданія содрогали все тѣло Михаэля). Ты могъ бы убить меня… и ты м о ж е ш ь убить, и душу и тѣло, однимъ только словомъ — ты въ состояніи убить меня и болѣе не помнить обо мнѣ, а только заколотить крышку надъ новымъ трупомъ. И ты зашагаешь дальше и будешь любезенъ, — ибо это удобнѣе всего, и будешь сострадателенъ отъ равнодушія, и будешь называться в е л и к и м ъ с е р д ц е м ъ и с к у с с т в а, за то что каждые пять лѣтъ разыгрываешь съ благотворительной цѣлью одну изъ своихъ картинъ. Я всегда былъ для тебя только предметомъ, годнымъ для живописи.

Клодъ Зорэ раскрылъ глаза. Руки его, которыя сдѣлались бѣлыми, точно онѣ похолодѣли, ухватились за край стола: — Ты такъ думаешь? — сказалъ онъ и Михаэль потупилъ глаза подъ его взглядомъ. Но вскорѣ онъ прибавилъ: — Послѣ этого я никогда больше не буду возражать тебѣ, Михаэль.

Мажордомъ явился съ десертомъ, и на глазахъ Жака, которому, конечно, все было извѣстно, они продолжали ѣсть такъ же спокойно, какъ если бы они сидѣли въ ресторанѣ около Opéra, среди своихъ знакомыхъ. И

они не разговаривали, — когда пили кофе въ большой гостиной.

Михаэль поднялся.

— Прощай, — сказалъ онъ.

— До свиданія, — отвѣтилъ учитель, оставаясь въ своемъ креслѣ.

Когда вошелъ мажордомъ, чтобы убрать чашки, онъ засталъ учителя ходившимъ по комнатѣ и останавливающимъ всѣ часы: — Тутъ теперь должно быть тихо, сказалъ онъ, — ибо тутъ теперь будутъ работать.

Онъ усѣлся за столъ передъ раскрытой библіей, и внезапно взглянулъ на Жака и сказалъ, а мажордомъ посмотрѣлъ на него и не понялъ его словъ: — Быть-можетъ и э т о было необходимо.

Онъ снова опустилъ голову и погрузился въ книгу Іова: „И отошелъ сатана отъ лица Господня и поразилъ Іова проказою лютою отъ подошвы ноги его по самое темя его. И взялъ себѣ Іовъ черепицу, чтобы оскоблить себя ею, и сѣлъ въ пепелъ“.

Въ одиннадцать часовъ учитель позвонилъ и пошелъ въ свою спальню. Явился мажордомъ и помогъ ему раздѣться.

— Теперь я его увидѣлъ, — сказалъ учитель.

— Кого, маэстро? — спросилъ Жакъ.

— Іова, — отвѣтилъ учитель — и мажордомъ его не понялъ.

20.

Прошло три мѣсяца.

Учитель работалъ, не отдыхая.

Послѣ обѣда являлся Адельскіольдъ и дожидался въ передней, какъ собака, которая ждетъ передъ дверью. Учитель сходилъ внизъ и они ѣздили на зимніе бульвары, плечо къ плечу, молча, но все же вмѣстѣ.

— Прощай, Зорэ, — говорилъ Адельскіольдъ, когда выходилъ изъ экипажа, и, согнувшись, какъ онъ это привыкъ дѣлать въ послѣднее время, онъ отправлялся домой.

Учитель завтракалъ и обѣдалъ въ своей мастерской.

Онъ спрашивалъ: — Господинъ Михаэль здѣсь?

— Да, маэстро, — отвѣчалъ мажордомъ.

— Кланяйся ему, — говорилъ учитель.

— Маэстро, вы мало кушаете, — замѣчалъ Жакъ.

Клодъ Зорэ отвѣчалъ: — Не могу, я долженъ работать.

И мажордомъ уносилъ блюда.

Время отъ времени являлся Чарльсъ Свитъ.

Онъ подымался наверхъ, въ пустую гостиную и ходилъ тамъ взадъ и впередъ, пока снова не уходилъ.

Однажды, когда онъ опять пришелъ, учитель отворилъ дверь въ мастерскую: — Это ты? — сказалъ онъ, вставъ на порогѣ. — Теперь я окончилъ, ты можешь взглянуть.

Точно бѣлымъ пламенемъ скользнула блѣдность по лицу Свита: — Благодарю, — проговорилъ онъ.

И онъ поднялся по лѣстницѣ, вошелъ въ мастерскую, и остановился передъ тремя картинами.

— Это Іовъ, — сказалъ учитель.

И Чарльсъ Свитъ увидѣлъ на изжелто-сѣромъ полѣ, подъ изжелто-сѣрымъ небомъ, что-то вдребезги разбитое, — напоминавшее расколоченный глиняный кувшинъ, покрытый платкомъ, — что-то мертвое, но еще сохранившее признаки жизни.

— Это Исаія, — сказалъ учитель, указывая на слѣдующую картину.

Чарльсъ Свитъ, все съ тѣмъ же блѣднымъ лицомъ, остановился передъ пророкомъ, который, стоя на скалѣ, со скрещенными на груди руками, возвѣщалъ народу проклятіе Господа, а къ ногамъ его, казалось, подымались испаренія отъ толпившихся внизу дикихъ ордъ, и темной тучей заволакивали плащъ его.

И учитель указалъ на третью картину: — А это — истина, — сказалъ онъ.

Юноша, темные волосы котораго короной красовались на головѣ, бокъ-о-бокъ со свѣтлой и прекрасной женщиной, побѣдно выпрямившись, правилъ конями золотой колесницы, катившей по облакамъ; и облака эти напоминали вуали, окутавшія собою мощныя тѣла закованныхъ гигантовъ — темныя облака, окаймленныя кровавой каймой.

Чарльсъ Свитъ не сказалъ ни слова.

Только долгій взглядъ его медленно переходилъ съ картины на картину; онъ стоялъ блѣдный отъ глубокаго уваженія передъ