Прогулки - Генри Дэвид Торо Страница 4

залезть на дерево? Именно так поступил он сам и, хоть весь вымазался в смоле, был щедро вознагражден, обнаружив на горизонте новые горы, которые прежде не видел, а на самых кончиках верхних ветвей – нежные цветки, тоже мало кем виденные и тут же ему напомнившие о великих архитекторах древности: следуя урокам природы, они «отделывали вершины колонн так же тщательно, как подножия, которые у всех на виду».

Глушь, если задуматься, располагается совсем не там, где нам кажется! Не в природе, полной звуков, криков, голосов и эхо, а в нашей собственной интеллектуальной глухоте к ее нежным и властным зовам. «Если наша философия не слышит, как на каждом скотном дворе в пределах нашего окоема кричит петух, она отстала от жизни…» Утреннее кукареканье Торо-мифотворец ценит тем более, что и утро переживает не как часть суток, а как момент чистой радости бытия, пробуждения к новой возможности. Такому утру ничто не мешает начаться в вечерний час, ведь жизнь не знает конца, который не был бы чреват новым началом. Финал «прогулочного» эссе озарен поэтому светом закатным, но по-утреннему ярким, неповторимым и повторяемым бесконечно.

Для финала прибережен и другой, не менее важный пассаж, который открывается непритязательно-бытовым сообщением: «На днях я прогуливался по землям Сполдинга…» Земля, которую семейство фермеров Сполдингов издавна считает своей, принадлежит одновременно семейству царственных деревьев. Деревья не замечают людей, как люди не замечают, что обитают в огромном доме, обустроенном отнюдь не ими. Но именно его Торо считает своим настоящим домом, в отличие от временного, по адресу Главная улица, 255: «Если бы не такие семейства, как это, я, пожалуй, и вовсе уехал бы из Конкорда».

Он не уехал. Он прожил в Конкорде всю жизнь, в глазах горожан – довольно неудачную. Даже Эмерсон, лучше других его понимавший, сетовал на отсутствие в друге честолюбия: мог бы своей мыслью направлять всю Америку, а возглавил всего лишь поход в лес за черникой. Но, возможно, знаменитый философ ошибался: тот, кого он считал своим учеником, просто мыслил отважнее, чем учитель. Поход за черникой продолжается, и следующих в нем за Торо так много, что есть риск затоптать поляну усердным почитанием классика. Аромат и сладкий вкус дикой ягоды от этого не меняются и стоят того, чтобы их неторопливо распробовать.

Татьяна Венедиктова

Прогулки

Я хочу сказать слово в защиту Природы, абсолютной свободы и первозданности, в противоположность свободе и культуре, свойственной исключительно цивилизации, – хочу представить человека обитателем или же неотъемлемой частью Природы, а не членом общества. Я хочу сделать решительное, даже, пожалуй, эксцентрическое заявление, ибо у цивилизации и так достанет поборников: и священник, и школьный совет, и каждый из вас охотно вступится за нее.

За всю жизнь мне встречалось от силы один или двое таких, кто смыслил в искусстве прогулок, то есть ходьбы пешком, – кто, так сказать, в душе числил себя пилигримом: это прекрасное слово означает людей, исходивших весь свет – per ager[14] – и просивших милостыню на том основании, что они якобы направляются в Святую землю, так что в конце концов дети встречали их криками: «Вот идет пилигрим в Святую землю!» Те, кто в своих скитаниях туда не собираются, – и впрямь праздношатающиеся, бродяги, но те, кто туда идут, пилигримы в хорошем смысле – в том, какой я имею в виду. Некоторые, впрочем, возводят это слово к peregre, «вне страны», «вне дома»; следовательно, в хорошем смысле оно означает того, кто не имеет определенного дома, – того, кому дом везде. Ведь в этом и заключается тайна истинного пилигрима. Тот, кто во всякий час сидит в четырех стенах, может, и есть величайший скиталец, но пилигрим в хорошем смысле слова не более скиталец, чем извилистая река, что прилежно изыскивает скорейший путь к морю. Но я предпочитаю первую версию происхождения этого слова: она, пожалуй, правдоподобнее. Ибо каждая прогулка, по сути, – крестовый поход, к которому нас склоняет наш внутренний Петр Пустынник: идите и вырвите эту Святую землю из рук неверных.

Воистину мы – лишь слабовольные крестоносцы, даже ныне и пешеходы, не предпринимающие затей, которые требуют упорства и не имеют конца. Экспедиции наши – не более чем прогулки, и вечерами мы вновь возвращаемся к тому очагу, от которого вышли в путь. Причем половину дороги идем вспять по своим же следам. Нам бы выдвигаться на кратчайшую из прогулок в духе нескончаемых приключений, чтоб уже никогда не вернуться, – быть готовыми выслать домой лишь свои забальзамированные сердца, на память нашим покинутым королевствам. Если вы готовы оставить отца и мать, сестру и брата, жену, детей и друзей и впредь никогда их не видеть, если вы раздали долги, составили завещание и уладили все дела, если вы человек свободный, значит, вы готовы к прогулке.

Что же до нас, меня и моего спутника (ибо порой у меня бывает спутник), нам нравится воображать себя рыцарями нового – точнее, старого – ордена: не эквиты, не шевалье, не риттеры и не всадники, а пешеходы, сословие, как по мне, куда более древнее и почтенное. Дух благородного героизма, некогда свойственный всаднику, ныне присущ ходоку – или, пожалуй что, умалился до ходока; дух этот присущ не странствующему рыцарю, а пешему страннику. Пешеход вроде четвертого сословия – вдобавок к церкви, народу и государству.

Нам представлялось, что в здешних краях мы едва ль не единственные, кто пробавляется этим славным искусством, хотя, по правде сказать, большинство обитателей моего города (если, конечно, их утверждения можно принять на веру) порой и рады бы прогуляться, как я, да не могут. Никакие богатства не способны купить необходимый досуг, свободу и независимость, составляющие основу этого рода занятий. Их дарует милость Господня. Стать пешеходом можно только по Божьему произволению. Нужно родиться в семье ходоков. Ambulator nascitur, non fit[15]. Некоторые из горожан и впрямь припоминают и живописали мне те прогулки, на которые хаживали лет десять тому назад: им тогда посчастливилось на целые полчаса затеряться в лесу; но мне отлично известно, что с тех пор они ограничиваются исключительно большаками, даже если и притязают на принадлежность к нашему избранному сословию. Нет никакого сомнения, что на мгновение их словно возвысило воспоминание о прежнем их бытии, когда даже они обитали в лесу, как тати.

Когда он пришел в зеленый лес

Утра веселой порой,

Услышал там птиц веселый напев

Средь дубравы густой.