Севастопольские рассказы. Казаки - Лев Николаевич Толстой Страница 4

в XXI веке можно объективно оценить такое поведение Толстого с тогдашней военной точки зрения. Но бросается в глаза связь этого документального образа с будущим образом художественным: таким туристом на войне будет выведен лет десять спустя Пьер Безухов. И мы понимаем, что позиция слегка-туриста-где-бы-то-ни-было имеет какое-то важное отношение к таинствам литературного творчества. Завершается же дневниковая запись Глебова так:

Говорят про него [Толстого] также, будто он, от нечего делать, и песенки пописывает и будто бы на 4 августа песенка его сочинения:

Как четвертого числа

Нас нелегкая несла, —

Горы занимать,

Горы занимать! и т.д.

Действительно ли Толстой сочинил песню со словами «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги»?

Во всяком случае сам Толстой это признавал. Сначала он не отрицал и свое авторство в отношении другой севастопольской военной пеcни («Как восьмого сентября мы зa веру, за царя от француз ушли…»), но потом уточнил, что имеет к ней лишь косвенное отношение (ясно, что такого рода тексты чаще всего результат коллективного творчества), а в случае «Четвертого числа» выступил основным автором. Вот полный текст песни (которая, конечно, не имеет авторизованной рукописи):

Как четвертого числа

Нас нелегкая несла

Горы отбирать (bis).

Барон Вревский[4] генерал

К Горчакову[5] приставал,

Когда подшофе (bis).

«Князь, возьми ты эти горы,

Не входи со мною в ссору,

Не то донесу» (bis).

Собирались на советы

Все большие эполеты,

Даже Плац-бек-Кок (bis).

Полицмейстер Плац-бек-Кок

Никак выдумать не мог,

Что ему сказать (bis).

Долго думали, гадали,

Топографы все писали

На большом листу (bis).

Гладко вписано в бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить… (bis)

Выезжали князья, графы,

А за ними топографы

На Большой редут (bis).

Князь сказал: «Ступай, Липранди[6]»

А Липранди: «Нет-c, атанде[7],

Нет, мол, не пойду (bis).

Туда умного не надо,

Ты пошли туда Реада[8],

А я посмотрю…» (bis)

Вдруг Реад возьми да спросту

И повел нас прямо к мосту:

«Ну-ка, на уру» (bis).

Веймарн[9] плакал, умолял,

Чтоб немножко обождал.

«Нет, уж пусть идут» (bis).

Генерал же Ушаков[10],

Тот уж вовсе не таков:

Все чего-то ждал (bis).

Он и ждал да дожидался,

Пока с духом собирался

Речку перейти (bis).

На уру мы зашумели,

Да резервы не поспели,

Кто-то переврал (bis).

А Белевцов[11] генерал

Все лишь знамя потрясал,

Вовсе не к лицу (bis).

На Федюхины высоты[12]

Нас пришло всего три роты,

А пошли полки!.. (bis)

Наше войско небольшое,

А француза было втрое,

И сикурсу[13] тьма (bis).

Ждали — выйдет с гарнизона

Нам на выручку колонна,

Подали сигнал (bis).

А там Сакен[14] генерал

Все акафисты читал

Богородице (bis).

И пришлось нам отступать,

Раз…и же ихню мать,

Кто туда водил (bis).

Смысл песни в том, что неудачное сражение на реке Черной 4 августа 1855 года стало следствием недовольства, которое разного рода начальство испытывало из-за «бездействия» главнокомандующего князя Михаила Горчакова; по сути дела, штабным нужна была хоть какая-нибудь битва. Горчаков возражал против нее до последнего, но на созванном представительном совещании («Собирались на советы / Все большие эполеты…») было принято идти в бой. Все дальнейшие куплеты точно передают конкретные перипетии этого оказавшегося трагическим предприятия.

Действительно ли «Севастопольские рассказы» выросли из проекта журнала «Солдатский вестник»?

Хронологически это было именно так. Еще в октябре 1854 года (то есть до перевода Толстого в Севастополь) группа офицеров-артиллеристов Южной армии, среди которых был и Толстой, придумала издавать еженедельный, с возможным переходом на ежедневный режим, журнал «Солдатский вестник» (поздний вариант названия — «Военный листок»). Был создан при деятельном и даже решающем участии Толстого проект журнала: «распространение между воинами правил военной добродетели», правдивой информации о текущих военных событиях (в противовес «ложным и вредным слухам»), «распространение познаний о специальных предметах военного искусства», а также публикация военных песен, литературных материалов и «религиозных поучений военным». Предполагалось, что есть желающие инвестировать в проект свои средства (в том числе таким желающим был сам Толстой), организаторы заручились поддержкой главнокомандующего князя Горчакова и даже собрали пробный номер. Царь Николай (которому оставалось несколько недель до кончины) не поддержал, однако, проект, предложив участникам затеи посылать свои статьи в официальный военный орган, «Русский инвалид» (и даже «разрешив» им это делать, хотя понятно, что это никому не было запрещено).

Джироламо Индуно. Сражение на Черной речке 16 августа 1855 года. 1857 год{6}

Тогда Толстой попытался переформатировать затею и предложил Некрасову завести в «Современнике» постоянный военный раздел, который брался курировать. Толстой обещал поставлять ежемесячно от двух до пяти листов статей военного содержания (для сравнения: предисловие к «Севастопольским рассказам», которое вы сейчас читаете, имеет объем лист с небольшим), написанных разными квалифицированными военными авторами. Некрасов дал согласие. Какие-то статьи военных Толстой в журнал представил, но идея постоянной работы не вдохновила его соратников, и 20 марта 1855 года он занес в дневник: «Приходится писать мне одному. Напишу Севастополь в различных фазах и идиллию офицерского быта». Именно в эти дни и возник у него план «Севастополя днем и ночью».

Как описана война в «Севастопольских рассказах»?

По наблюдению Виктора Шкловского6, в «Севастопольских рассказах» автор «пишет о необычном как об обычном». Свою концепцию остранения Шкловский строил на других произведениях Толстого («Холстомер», «Война и мир»), но понятно, что имеется в виду ровно тот же эффект: Л. Н. Т. описывает войну от лица субъекта, который не окончательно понимает смысл происходящего, а лишь наблюдает внешние контуры явления. Интонация эта задана и четче всего проявлена в «Севастополе в декабре», страшный четвертый бастион представлен лишь как одна из городских локаций, кровь и смерть не мешают музыке на бульваре, не мешают (это уже в «Севастополе в мае») офицерам-аристократам думать об условной «красе ногтей». Война презентовалась Толстым как бытовое явление и ранее, в кавказском очерке «Набег», но севастопольский быт заметно цивилизованнее кавказского, а потому несоответствие между объективным контрастом «войны» и «мира» и интонацией Толстого, который контраста как бы не замечает, в «Севастопольских рассказах» явлено значительно ярче. Война, описанная с интонацией описания прогулки, «выводится из автоматизма восприятия»7, отсюда такой бьющий по глазам эффект при внешнем спокойствии повествователя.

Канадская исследовательница Донна Орвин, прослеживая зависимость «Севастопольских рассказов» от «Илиады» (которую Толстой читал примерно в это время), приходит к выводу, что у Гомера Толстой научился вводить в текст реальные ужасы войны, не сгущая при этом красок. Действительно, на фоне текущей отечественной традиции Толстой весьма