Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин Страница 37

Восстановление моего здоровья значительно замедлялось печальными мыслями, которые неизбежно начали посещать меня, как только ко мне вернулась память. К счастью, эти воспоминания не сразу последовали за приступом безумия. Когда поток бессвязных мыслей отхлынул, душа погрузилась в изнеможение, инстинктивно отстраняясь от наплыва бурных переживаний, лелея переживания нежные, спокойные и животворные. Впрочем, когда я почти уже было поправился, воспоминание о том, кем я был, и мысль о том, кем я стал, так потрясли меня, что вызвали ухудшение с куда более тревожными симптомами, чем в начале заболевания. Тогда Маргарита впервые заподозрила, что мое безумие неизлечимо, и, как она позднее призналась мне, никогда прежде горе ее не было столь безутешным. Однако и состояние предельного отчаяния было не в силах сломить ее деятельного милосердия. Ее усилия вплоть до этого рокового происшествия неизменно увенчивались успехом. Самые мрачные прогнозы не сбылись, и я навсегда избавился от умопомешательства. Однако, как я уже указывал, горькими были мои мысли, беспредельно горькими, когда душа моя вернулась в обычное состояние, и я в полной мере осознал сложившееся положение. Маргарита, выведшая меня при помощи своей проницательности и терпения из состояния самой страшной болезни, теперь взялась за более трудную задачу — примирить меня с самим собой. Она заверяла меня, что от души простила все, более того, что она благодарна Провидению за то, что оно среди моря бед сохранило самое ценное для нее — мою безграничную привязанность. Она противопоставляла предмет своих тревог, мучивших ее до приезда в Париж, положению дел, обнаружившемуся позже. Она заверяла, что наихудшее из происшедшего оказалось обыденным и сносным по сравнению со страхами, которые рисовала ее фантазия. Она опасалась найти мое сердце охладевшим к ней, а себя овдовевшей матерью осиротевших детей. Она боялась, что я лишусь всякого достоинства в ее глазах, что я предал священнейшие из обязанностей и принес в жертву низменной и презренной прихоти свою честь. Тогда ее душа действительно бы исстрадалась; против этого восстала бы вся гордость, унаследованная ею от предков; это произвело бы полный переворот в ее сознании, нарушило бы течение привычной жизни и положило бы конец чувствам, которые она больше всего лелеяла. Воистину она опасалась, что не переживет это. Но проступок, совершенный мной, был абсолютно иного свойства. Я не забыл ни того, что был отцом, ни того, что был мужем; я лишь сделал неосмотрительный и злополучный шаг в осуществлении этих своих обязанностей. Происшедшее не ставило под сомнение ни неизменность моих привязанностей, ни честность моих принципов. Она простила меня, и, следовательно, мне не за что было себя корить.

Она заверяла, что бедность в ее глазах — небольшое зло, и взывала к моему разуму, чтобы он согласился с убедительностью ее доводов. Она просила, чтобы я посмотрел на крестьян, живших по соседству, на наши обстоятельства, и спросил у собственного сердца, не являются ли эти люди счастливыми. Единственное, от чего мы действительно теперь страдали, так это от отсутствия условий для совершенствования и образования. Она никогда не сумела бы убедить себя, что невежество может быть достоинством; ее собственная жизнь, моя, а также всех, к кому она была горячо привязана в прошлом, доказывали обратное. Она желала, чтобы ее дети обрели душевную утонченность и в полной мере развили в себе всевозможные способности, дабы как можно дальше отойти от состояния бесчувственных тварей, накопив запас собственных мыслей и используя все богатство своей тонкой восприимчивости. И недостаток средств в нашем случае, как и во многих других, не лишал их такой возможности — в наших силах было развить в них эти способности.

Разумный человек, утверждала она, не должен тратить свои силы на бесплодные сожаления о том, что произошло и уже неподвластно ему, но должен обратиться к тем возможностям, которые все еще принадлежат ему. Если мы поступим так в нашей нынешней ситуации, мы обретем все основания для довольства и радости. Наша симпатия друг к другу и постоянство нашей привязанности не пострадали и остались неизменными. Есть ли супружеская пара, вопрошала она, которая могла бы так же, как мы, гордиться своим союзом, которой он принес бы большее количество разнообразных удовольствий? Стоит нам только обратиться мыслями к детям, и мы тут же убедимся, сколь несравненно мы счастливы в этом отношении, как и во всех других. Шарль, всегда бывший предметом нашей гордости, за последнее время стал таким образцом терпеливой любви и сыновней привязанности, какие редко встретишь в столь юном существе. Рассудительность Юлии, проницательность Луизы, живость Маргариты — все это источники неистощимого наслаждения. Наши дети умны, благожелательны и добродетельны. При таких обстоятельствах, убеждала она меня, не следует поддаваться воображаемым горестям, которые лишь породят грусть и душевный разлад среди этого земного рая.

О добродетельнейшая из женщин, а ныне, возможно, чистейшая и светлейшая из всех небесных святых, почему я остался глух к твоим здравым суждениям и великодушным чувствам? Воистину я был глухим. Мне, жертве глубочайшего уныния, они представлялись порождениями недомыслия и глупости. Сейчас я понимаю, насколько они были разумны и справедливы в устах изрекавшей их, тогда же они совершенно претили моему умонастроению. Неудивительно, что, пользуясь языком невинности, они лишь невинному сердцу могли сообщать спокойствие и мир. На что бы Маргарита ни обращала свой взгляд, безыскусность и простота окружающего лишь подчеркивали ее добродетели и достоинства. Она не была повинна в нашем обнищании. Оно стало лишь испытанием для ее возвышенной души, ее терпения и стойкости ее добродетелей. Она с улыбкой встречала удары судьбы и видела в этом свою заслугу. Насколько отличным было мое поведение! Все, что я видел вокруг себя, напоминало мне о моей вине, все упрекало меня в преступлениях, одно воспоминание о которых доставляло мне адские мучения. Мой собственный наряд, а также платье моих жены и детей, запустение, в котором мы жили, простые скамьи, необтесанные растры, голые стены — все свидетельствовало о совершенном мною преступлении, все вызывало болезненный отклик моей совести. Я почти забыл, что такое сон, — эти непрерывные мучения посеяли во мне разлад, граничивший с помешательством. Все, что служило бы утешением, превращается порочной душой в дополнительный источник страданий. Красота, способности и добродетель моих детей, их любовь ко мне, терпение, внимание и проницательность их чудесной матери — все лишь усугубляло претерпеваемую мною муку. Я едва ли не желал стать объектом их колкостей и упреков. Я жаждал лишиться всех благодеяний природы и в одиночестве нести груз своих преступлений. Я