Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли Страница 30

она близилась к окончанию, так как, моряк, счастливый своим новым положением женатого человека, принялся за нее с большим рвением. Но теперь, когда, предварительно управившись со всеми хозяйственными делами в пещере, освежившись в ручье и начисто вымывшись, пышущий здоровьем Жиль аффектированно женственной поступью, с завитыми на висках волосами появлялся на месте постройки, с большой корзиной, полной провизии, в руке, перед Виктором представала настоящая женщина и с того момента, как Он его замечал, он бросал инструмент и спешил к Жилю, изображая из себя влюбленногошалопая-повесу и сморщив нос словно самое приближение этого бесстыдника несло с собою какой то раздражающий его похоть аромат.

Поболтав за завтраком о всяких пустяках, плотниктак же, вразвалку шел к ожидавшей его постройке, а молодой человек, с видом уставшей и разморенной жарой женщины, растягивался на траве.

Это время дня было сплошным упоительным праздником. В ленивой истоме, с полузакрытыми глазами, лежа в душистой траве, в тени, изредка отмахиваясь от назойливых москитов пышным темно-зеленым пальмовым листом, он, глядя на тяжелую Работу своего товарища, предавался ленивому отдыху и неясным мечтам. Эти полубессознательныепредставления были полны картин гнусного увлечения отвратительнейшим из парковказавшимся ему, таким сладким...

Не чувствуя от падения своего в душе ни угрызений совести, ни стыда, он, при взгляде на трудившегося под жгучими лучами солнца в поте лица товарища оставался в своем безмятежном покое старался всё-таки принимать уважительный предлог своему безделью и подлости.

Когда он цинично переводил взгляд на свое обнаженное тело, ему начинало казаться, что наслаждением, которое он давал, он заслужил полное право лентяйничать и отдыхать; от нечего делать он придумывал себе самые лестные прозвища и нежные обращения.

Не трудно было угадать, из какого источника он их почерпал и каким лексиконом при этом пользовался... Не трудно было и предвидеть, до какой крайности могло довести этого, еще недавно вполненормального человека преступное распутство!

Воспоминания о податливых и легкомысленных женщинах, с которыми он сходился, мешались в нем с переживаниями мужчин, истощавших силы для их удовлетворения, и каждой такой доступной женщине он завидовал, как своей конкурентке, каждому мужчине, — как желанному и возможному любовнику. Впрочем, завидовал ли? Скорее всего лишь сравнивал эти связи со своею связью с Виктором.

Как горячо любимая женщина считает, что любовник ей обязан всем, так и Жилю казалось, что у Виктора нет никакой особенной заслуги в том, что под палящим зноем тот работал, как вол.

В полубессознательной дремоте своей Жиль не вспоминал ни о плене своем на этом клочке земли, окруженном эмалью моря, ни о беспредельной равнине океана, отрезавшего его от всего мира. Какое в сущности, все это имело для него теперь значение.

Теперь он был полным владыкой над своим господином! Конвульсивно вздрагивали его прищуренные веки, вушахзвенелакровь, краска радостного возбуждения заливала щеки, сердце трепетало от тлетворноготщеславия. Приходилось употреблять усилия и стискивать зубы, чтобы непроизвольно кивнуть головой или не подозвать товарища и по своему капризу не оторвать его от дела.

До вечера они почти не говорили друг с другом. Около полудня Виктор обедал, а затем, в самое жаркое время дня, ложился немного отдохнуть. Широко открыв рот, он тяжело сопел, ворчал на проклятую жару и москитов и весь мокрый от изнурительного пота имел самый отталкивающий, непривлекательный вид. Это безобразие иногда до того было противно Жилю и парализовало его страсть, что он кончал тем, что засыпал. Когда спадал жар и сквозь листву до них добирались уже несколько косые лучи солнца, плотник либо снова принимался за работу, либо шел на охоту. Жиль тогда уходил в пещеру. Время было позаботиться об ужине, состоявшем из жареного мяса и кое каких съедобных растений и плодов. Эта обязанность казалась ему теперь легкой и, хотя заставляла постоянно пачкать руки, вполне соответствовала его планам во что бы то ни стало и чем бы то ни было походить на женщину.

Виктор возвращался обычно поздним вечером. И с наступлением ночи, для Жиля и Виктора наступалисамые сладкие мгновения всей их теперешней жизни. Чтобы вздохнуть слабым ветерком, тянувшим с моря они взбирались на один из холмов, цепью убегавших вправо от их пещеры и удобно устраивались на его травянистом склоне.

Беспредельные, словно муаровые волны океана бесшумно катились вдали. Вокруг них царила ничем не нарушаемая, таинственная, напряженная тишина.

Жиль обыкновенно вполголоса начинал мурлыкать песню или полушёпотом декламировать знакомые строфы любимых поэтов. Это не только ему самому доставляло удовольствие, но и вызывало восторг слушателя и Жиль знал, что Виктору это нравится, особенно сентиментальные места он выразительно подчеркивал.

Но вместо того, чтобы, как очарованному животному, не сводить глаз со своего друга, Виктор иногда начинал ворчать в свою рыжеватую бороду давая этим понять, что песни и стихи ему надоели и он не прочь бы поговорить, либо сам затягивая какую-нибудь старинную наивную жалобную песнь, которуюсчитал особенно поэтичной. То вдруг прерывал сам себя каким-нибудь пустым, совершенно неожиданным вопросом, на который Жиль, ошеломленный, должен был дать ответ, лишь предварительно хорошенько подумав. Вопросы эти были, по большей части, чрезвычайнодетскиеи свидетельствовали о его полной неразвитости. О жизни и её условиях в цивилизованном обществе этот номад дикарь знал поразительна мало. Да и какие понятая мог иметь этот человек с юных лет не видавший ничего, кроме портовых городов разных концов мира, корабельных кают, и своих родных задворков, никогда ничего не читавший, ничему не учившийся? Блуждая по морям, из одной корабельной жизни многому не научишься!

Мы обычно уже взрослыми знакомимся с нашими колониями, а Виктора приходилось Жилю знакомить еще с Европой и её обычаями и, прежде всего с условиями родной, французской жизни.

В его уме, где усиленно бродили революционные идеи на коммунистических дрожжах, не было положительно ни одного здравого понятая, ни одного обдуманного суждения. Одни лишь глупые предрассудки инепозволительные заблуждения, так что Жиль положительно терялся, с чего начать, чтобы внести хоть немного света в эту темную душу, в этот омраченный социальными суевериями мозг. А моряк, само собой разумеется, даже гордился своими убеждениями. Иной раз он горячился, развивая свои однобокие коммунистические взгляды или излагал их снисходительно убедительным тоном с улыбкой превосходства.

Иногда, впрочем, в позе скучающего человека, вытягивался навзничь и бросал Жилю:

— Ну-ка, расскажи что-нибудь, как вы там фокусничаете?

Слушать рассказы Жиля о жизни обеспеченного родовитого дворянства стало для него настоящей манией, овладевшей им до такой степени, что из его уст по целым дням не слышно было теперь горячих анархистских разглагольствований и призывов к классовой борьбе, он до известной степени