Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли Страница 21

Вот что, виконт!.. По-твоему, видно, и достаточно забавно, и удобно, и даже вполне практично, нам тут, как дикому зверю, валяться в этой подземной конуре! А мне это начинает действовать на нервную систему... Во время рыбной ловли надумал я одну комбинацию... Мы себе выстроим хижину. Уж давным-давно, еще на родине, под хмельком, мечтал я о том, чтобы собственным домиком обзавестись… А лесу тут сколько хочешь!..

— А сколько труда на это надо? Ты об этом думал? — вздохнул Жиль.

— А руки то у нас на что? — возразил моряк. Могу похвалиться: мои кое на что еще годятся! Я тебя кое чему научу. В работе я очень требователен и самый отъявленный лентяй, и бездельник в моих руках шелковым становится. Ты в первыенедели, полагаю, хорошо видел, кто в проклятущую жару эту таскал на пик трёхпудовые вязанки хвороста, когда мы там жгли огонь и кто его поддерживал, когда он гас...

— Это все так, — возражал Жиль, — но строить это совсем другое дело! Ты сообрази, сколько труда тебе стоит смастерить хоть небольшую скамейку!

— И вовсе не столько, сколько ты воображаешь! — упорно стоял на своем Виктор, вставая и медленно поворачиваясь к Жилю.

Резко, словно ни к кому не обращаясь, он бросил в темноту пещеры, где сидел Жиль:

— Как я сказал, так и будет! Завтра начинаем!!

Место для постройки долго искать им не пришлось.

В ближайшей к пещере и достаточно затененной деревьями долине Виктор нашел ровную площадку обмерил ее и своим выбором остался совершенно доволен. Громадные стволы старого бамбука, легкого и прочного материала, украшали опушку узкой лесной прогалины. И вода была по близости. К будущей постройке они притащили все необходимое: лопаты и заступы, железную проволоку, ящик с инструментами, топоры и наковальню, оставив в пещере лишь необходимые для ежедневного пользования вещи, на чем настоял исключительно Жиль, так как моряк хотел решительно все забрать на место постройки.

В суровом молчании, обычно свойственном ему, когда он был особенно увлечен работой, Виктор с истинным удовольствием покинув пещеру, и устроился на вольном воздухе около места будущих работ. В нем проснулся инстинкт рабочего жителя городского предместья, заботливо присматривающего за своей лачугой и, без всякой подготовки, смотря по надобности, превращающегося то в штукатура, то в кровельщика или маляра, то в садовника, если перед домиком у него есть хоть крохотный палисадник, несмотря на то, что все имущество такого бедняка два узла с разным хламом да три сундука.

Четыре дня подряд работали они и Виктор, как будто, никакой усталости еще не чувствовал. Вечеромчетвёртого дня Жиль бросился на землю, обхватил голову руками, закрыв ими и лицо, и лежал, как подкошенный, не шевелясь, на самом солнечном припеке.

— Что это еще с тобой стряслось? — спросил Виктор.

— Я смертельно устал. Вот что! — глухо ответил Жиль.

— Да отчего же? — забеспокоился моряк.

— Ото всего! Решительно ото всего! —взмолился с тоской молодой человек.

От тяжелой мотыги, увесистых топоров, прополки трав, от непосильной возни с лежавшими в траве срубленными стволами бамбука...

— Что это за преждевременные роды у тебя! — возмутился Виктор, —Нечего тут охать о чрезмерной усталости; подождал бы хоть, пока настоящее дело начнется, настоящая постройка! Просто ты мокрая курица! — с негодованием сплюнул он.

Жиль заплакал.

Чувство собственного ничтожества и слабосилия стыд и оскорбленное самолюбие вызвали горячие слезы. Эта грубая работа не только утомляла, не только надламывала последние остатки сил физических, но и унижала его. Ведь, и на этом затерянном в океане клочке земли он в душе не перестал чувствовать себя интеллигентом-дворянином и невозможность избежать, ссылаясь на свое происхождение и родовитость, порою очень грязной работы, ставили его ежеминутно в самое тяжелое положение. И без того Виктор при всяком удобном случае иронически подчеркивал его происхождение и оттого, что наравне с этим грубым мужиком он вынужден был переносить лишения и работать плечо о плечо, он страдал куда больше, чем от самих лишений. В эту минуту он искренне гнушался Виктора.

Следующим утром, отдохнув и придя в себя он проклинал свою неблагодарность и понурясь покорно взял заступ в руки, упрекая себя в неуместной и глупой гордости. Вечером того же дня он, однако, почувствовал себя опять прескверно. Его бил сильный лихорадочный озноб и, когда он воротился домой к обеду, ломота во всем теле стала невыносимой.

Сон вовсе не принес ему облегчения. К утру он весь дрожал, во рту была страшная горечь и, чтобы не застонать, он крепко стискивал зубы. Выжав в чистую, холодную воду сок нескольких кислых плодов, вкусом напоминавших лимон, Виктор несколько раз давал ему напиться и, наконец, сев у его изголовья, чтобы не обеспокоить больного, взял его за правую руку и долго, сочувственно пожимая, держал в своей. В полутьме пещеры Жилю было едва видно его лицо, бесконечно нежное, никогда еще не виденное выражение устремлённого на него взгляда Виктора его глубоко трогало.

«Как он мне предан!» — проносилось в его больном мозгу в минуты сознания. — «Ведь, он мне и друг, и брат! Мне так худо, а как он за мной ухаживает!» — в восторге повторял Жиль. И теплое нежное чувство наполняло его умилением.

Чтобы заставить его пропотеть, Виктор заботливо укрыл его всеми имевшимися у них шкурамиЖиля стесняла их тяжесть, но он покорно сносил это неудобство в угоду товарищу. Как всякий, в опасной болезни, верит в первогопопавшегося, пытающегося помочь человека, так и Жиль безусловно верил в этогонеопытного рабочего и ждал от него облегчения. Словно в лицо какого-нибудь ученого профессора, всматривался больной в выражение лица этого полнейшего невежды и временами пытался определить по нему диагноз своего недуга. Но необходимое для этого усилие было мучительно тяжело для его больного мозга, мысли поминутно разбегались и испарялись из его головы, как легкое дуновение воздуха.

Болезненное состояние Жиля длилось двое суток. Затем жар начал спадать и так пугавший Виктора остеклянелый, остановившийся взгляд больного стал более живым и сознательным. В пещере стояла невыносимая духота раскаленной печи. Взвалив в один прекрасный тихий вечер выздоравливающего на плечи, моряк перенес его на лужайку под деревья.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивала эта заботливая сиделка. — Хорошо ли тебе дышать тут?

Молодой человек отвечал утвердительным кивком головы.

— Во всяком случае ты себя здесь лучше будешь чувствовать, чем в нашем знаменитом замке, — шутил моряк. — Вздохнешь хоть на чистом