Прогулки - Генри Дэвид Торо Страница 2

В связи с этим стоит заметить, что перевод прозы Торо труднее, чем чтение, и так же труден, как перевод поэзии. Играющий метафорами текст рассчитан на активное соучастие читателя – он скорее побуждает к производству смысла, чем его в себе заключает, и, по сути, исключает однозначность прочтений. Взять хотя бы название лекции, изначально – двойное: Walking, or The Wild[4]. Оба слова просты, куда проще, но трудно найти им точные аналоги. Вариант «Прогулки» оправдан тем, что совпадает с названием книги, в которой эссе было опубликовано почти сразу вслед за публикацией журнальной[5]. Глагол «walk» в английском языке может быть также и существительным, а форма «walking» использована в данном случае очень осознанно. Торо интересует процесс, сама природа того повседневно-привычного действия, которое мы осуществляем, ступая поочередно ногами и ежесекундно балансируя между падением вперед и восстановлением равновесия.

Хождение как приключение

Встав на ноги шесть миллионов лет назад, человек во многом благодаря этому обрел способность говорить, думать, творить и долгое время не знал иного способа перемещения в пространстве. Потом придумал использовать дополнительную силу и стал передвигаться верхом, в экипаже, поезде, автомобиле, автобусе, самолете. Но чем совершеннее и доступнее становились транспортные средства, тем заметнее пешее движение стало ассоциироваться уже не с бедностью и низким социальным статусом, а, наоборот, с привилегией – наличием досуга, свободы и навыка ими распоряжаться. «Ходьба таит в себе нечто такое, что оживляет и заостряет мои мысли, – писал Руссо в «Исповеди», – я почти совсем не могу думать, сидя на месте; нужно, чтобы тело мое находилось в движении, для того чтобы пришел в движение и ум»[6]. Неспешность прогулки располагает пешехода к сосредоточенности и наблюдательности, говорит косвенно об интеллектуальной автономии и эстетической чуткости. А как разнообразны и выразительны стили гуляния – от строгой методичности Канта до вдохновенной стихийности романтических «прогульщиков», как Гёльдерлин, Вордсворт, Кольридж. Им наследовали городские фланеры, сюрреалисты с их блужданиями, ситуационисты с их дрейфами и так далее, вплоть до современных практиков walking art. Так складывалась традиция, в которой прогулка – не аристократический променад, не буржуазный моцион для здоровья, не полезно-познавательная экспедиция, не детективное разыскание… что же? Форма полноценного присутствия в мире, – когда сознание, тело и среда, мысль и движение соединяются, как ноты в едином аккорде, под знаком взаимной рефлексии.

Соседи и знакомые Торо вспоминали его шаг – широкий (хотя ростом он был невысок), ровный, легкий, – шаг, в котором не было танцевальной грации, а было что-то «индейское» или «солдатское». Шагом он часто пользовался как естественной мерой длины, работая землемером, но больше ценил в прогулках импровизационное качество. Упорно предпочитал бездорожье и всячески избегал очевидных удобств, сопряженных со «следованием за»: «Поверхность земли мягка и легко принимает отпечатки человеческих ног, – читаем мы в финале „Уолдена“, – так обстоит и с путями, которыми движется человеческий ум»[7]. Но оказаться в плену следа, отпечатка, пусть даже собственной ноги, тем более протоптанной тропы или наезженной колеи – это для Торо невыносимо. Тропа – плод привычки, дорога – результат властного освоения пространства, ни в том ни в другом он не видит ценности. К тому же дорога всегда ведет к полезной цели, будь то бакалейная лавка или извозчичий двор, а безлошадному, безземельному пилигриму такая цель опять-таки не интересна. Пеший странник независим от институтов, он представляет человечество в целом и сам себя относит к «четвертому сословию», состоящему из сообщающихся на расстоянии родственных душ.

Хождение в дикую природу (the Wild) Торо мыслит как приключение и путешествие, независимо от его протяженности. Об этом нам напоминает странная фраза в начале «Уолдена»: I have travelled a good deal in Concord. Впрочем, в переводе Зои Александровой она звучит уже не странно: мы читаем: «Я много бродил по Конкорду» – и перестаем чувствовать драгоценный парадокс близи-как-дали. Убежденность в том, что из любой точки можно с легкостью попасть на край земли, где не ступала нога человека, превращает простейший акт – пойти пройтись – в род религиозной практики. Готовясь к прогулке, объявляет нам Торо, надо оставить отца и мать, сестру и брата, детей и друзей, раздать долги, написать завещание, освободиться от всех мирских обязательств…

Глушь как граница

Пуритане, в том числе основатели Конкорда (землю они прикупили у индейцев за бусы и топоры, но всё же не отняли, – отсюда название поселения: «согласие», «соглашение»), описывали словом wilderness пустыню, пространство тяжких испытаний, где человек осаждаем со всех сторон богопротивными силами. Праведники, предохраняясь от ужасов одичания, доказывали свою преданность божественному «ковенанту» (тоже род «соглашения»), покоряя, возделывая природу и читая ее знаки как аллегорические послания свыше. Торо тоже природу читает, но не как набор символов, предполагающий умственное усилие расшифровки, а как естественные иероглифы, глифы, транслирующие скорее энергию, чем готовые значения. И состояния природы, и жанры диалога с ней разнообразны: она может «симпатизировать» человеку, а может повернуться ликом величественно равнодушным. Этот поразительный опыт настигает Торо при восхождении на гору Ктаадн как соприкосновение с первозданной материей, исполинской и грозной, которая внушает незваному гостю ощущение собственной случайности, побуждает спрашивать: «Кто же тогда ты сам?»[8]

Дикую природу Торо описывает как то, что всегда позади и всегда впереди – фронтир, рубеж, выходя на который человек теряет себя и находит заново, следовательно, сохраняет. Адаптивное самообновление – секрет развития жизни (поэтому «каждое дерево посылает свои корешки на поиски дикого состояния») и секрет творчества: «Тот, кто неуклонно продвигался вперед и не отдыхал от трудов, кто стремительно рос и бесконечно чего-то хотел от жизни, непременно очутится в новой стране или на лоне дикой природы, окруженный сырой материей жизни». Чуткостью к «сырой материи», отнюдь не возвышением над ней, определяются, по мысли Торо, высшие достижения культуры: «Нас восхищают нецивилизованные, дикие и свободные рассуждения в „Илиаде“ и „Гамлете“, во всех мифологиях и священных книгах, которые не проходят в школе». Но школьный канон предъявляет природу укрощенную, прирученную, одомашненную, – и именно в следовании канону Торо видел проблему современной ему американской словесности. Завидуя культурности европейцев, его соотечественники отчаянно подражали чужим достижениям и тем лишь усугубляли собственный провинциализм. Надежду Торо возлагает на изменения в будущем, когда «поэты со всего света будут