Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич Страница 156

— День добрый, дядя Иван, — услышал он. — День добрый, дядя Тодор.

— А вот и она, — показал Иван. — Дочь троюродного брата.

Перед Алесем стояла девушка. И сразу все его представления разрушились. Тонкая и гибкая в талии, широкая в бедрах, высо­кая в небольшой груди. Ноги словно нерушимо несли туловище, и горделиво была закинута небольшая головка.

Алесь поднял глаза и увидел долговатую шею, острый гребень золотых волос, а под ними, под невысоким лбом, длинные разре­зы глаз зеленоватого цвета. Холодноватые, слишком спокойные и прозрачные глаза. А носик был немного вздернут и остренький.

— Вы звали меня? — голос тоже холодноват, как струйка.

— Да. Познакомьтесь, — буркнул Иван.

Сделала реверанс, и малахитовое платье словно заструилось.

— Сабина, — обратился к ней Тодор, — князь пообещал, что мы получим в аренду ту пустошь.

— Я вам благодарна, князь. Мне приятно, что вы здесь.

Таркайлы смотрели на нее с гордостью. Алесь — с каким-то невыразительным, смешанным чувством восхищения и холода.

— Я рад, что сумею сделать для вас эту мелочь.

Уступая ей дорогу за кресло, он попал в пятно снежного света из единственного нецветного окна. Загорелись искристые кашта­новые волосы. Сабина села в кресло и подняла на Алеся глаза. Все такие же, холодные и слишком спокойные глаза.

Ресницы внезапно, совсем незаметно, содрогнулись: увидела. Пухловатые губы шевельнулись немного вперед.

— Я хотел бы еще сегодня вечером поговорить с отцом, — сказал Алесь.

— Но я действительно рада, что вы здесь, — с детской, слегка капризной ноткой в голосе произнесла она.

Алесь увидел глаза. Теперь в них жило любопытство, Девушка изучала его не слишком ли пристально.

— Я тоже. Я тешусь тем, что теперь, став совсем близкими со­седями, мы будем видеться.

Она смотрела на него, как будто запоминая. В этих глазах вместе с холодом жила какая-то странная улыбка, словно девуш­ка сама знала, какое двойственное впечатление она оказывает на людей. И Алесь понял это и сразу простил внутренний холод — за ум. А она поняла, что он понимает и прощает.

— Спасибо вам, — улыбнулась она. — До свидания, князь.

...Он скакал в Загорщину и все обдумывал это странное про­исшествие.

Сабине не следовало смотреть так. Майка никогда не смотрела так. Эх, да не все ли равно, как смотрела на него Майка. Этого больше никогда не будет. Нет даже Майки. Есть Михалина, дочь Ярослава Раубича, сестра Франса Раубича, дочь и сестра врагов.

Он пустил коня вскачь. Вокруг синели предвечерним светом снега. На перекрестке, на пути, который вел в Раубичи, около огромного деревянного распятия Алесь, еще издали, увидел силу­эт маленького всадника.

Сомнений быть не могло. Юный Вацлав Загорский собствен­ной персоной и во всем смешном величии своих девяти лет вы­езжал на тракт из раубичского поворота.

— Кто вы такой, рыцарь? — шутливо крикнул Алесь.

— Я не знаю, кто вы, — воскликнул Вацлав. — Но вас тут чет­веро на одного, и потому правда не на вашей стороне. Защищай­тесь!!!

Кони пошли рядом.

— Ты откуда это, поросенок? — спросил Алесь.

— Выгонял коня.

— Один?

— Отец позволил.

— Так далеко?

Вацлав растерялся.

— Я вон до того поворота.

— Не надо тебе даже смотреть в ту сторону, — с горечью по­яснил Алесь. — Знаешь, стали врагами. Ты не грусти, милый.

Они молча ехали домой. Стремя к стремени. Оба думали о чем-то своем.

Алесь в мыслях прощался с Майкой, вспоминал ракеты за сте­клом беседки, деревья, сеновал, который пылал синими и черными полосами.

Он не знал, что брат совершил более разумное дело, нежели он. Не знал, что всего час назад Вацлав, прямиком пробившись лесом к Раубичам, остановился возле ограды и дождался ежеднев­ной прогулки Стася и Натали. Не знал, что они час простояли, раз­деленные оградой, и пожимали друг другу руки. Наталя плакала, мальчики молча вздыхали.

— Как взбесились, — сказал Вацлав.

— Взрослые.

Опять молчание.

— Не верю я, что Алесь плохой, — заявил Стах.

— А Майка, думаешь, плохая?

Белка стряхивает на них целый голубой снегопад, и Наталя за­бывает о слезах.

— Это просто их взрослая глупость, — говорит Вацлав.

— О нас так и не подумали.

Когда подходит пора расставания, Наталя опять начинает плакать.

— Ну, вот что, — сурово говорит Вацек. — Слезами горю не поможешь.

— Конечно, да.

— Они там себе дерутся, а у нас чубы трещат.

— Вот что, — говорит Натале Вацлав, — ты не плачь... Я счи­таю, нам надо встречаться вот так. Скажем, каждый четверг. Они там как себе хотят, а я их распрям потакать не собираюсь.

— И я, — хлипает Наталя.

— Они там пускай ругаются — это еще не причина, чтобы нам ссориться, — говорит Стась, и у него трясутся губы.

Руки детей просовываются через стылую бронзу ограды, кладут­ся одна на одну. Три теплых комочка в стылых огромных деревьях...

И вот два брата едут по дороге, молчат.

«Бедный, — думает Алесь, — бедный братец. И ты попал в эти взрослые жернова».

«Вот бедняга, — думает суровый Вацлав. — Сделал бы так, как я. А там, может, и все помирились бы».

А Алесь не знает, что брат своим детским, своим подсознатель­ным чувством отыскал выход, который столько уж дней напрасно ищет и не находит он.

Это последняя попытка найти его. И Алесь с болью понима­ет, что больше он искать не будет. Хватит. Ничего не поделаешь. Ничего.

Молчание. Сиреневый свет сумерек. Вороны тянутся в сторону леса на бесприютный ночлег. Первый слабый огонек поод аль. Два унылых всадника на дороге.

На кого же тебе нападать, от кого защищаться, рыцарь?

III

Последней зимней дорогой Таркайлы завезли на арендованную землю дерево, кирпич и дикий камень. Начали строить хранили­ща, а напротив, на бывших клиньях Брониборского, — винокур­ню, бараки и домики для винокура и механика.

Алесь теперь часто ездил туда: вначале на санях, потом, когда испортилась дорога, — верхом. Почти каждый день приезжала туда и Сабина.

Загорский следил за исполнением всех правил, предусмотренных в контракте, пикировался с остроумным чехом-механиком, а она с седла слушала их. Алесь не знал, как обостряется находчи­вость, когда двое мужчин острословят не на живот, а на смерть