Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн Страница 12

Тому, что он оказался здесь – смешной искатель приключений перед Богом, – он опять улыбнулся, так же, как он раньше улыбался по поводу самой лучшей шляпы авантюристичной девушки. Улыбаясь, он разделся и лег в кровать.

Хотя подушки были на ощупь засаленными да и пахли бог знает чем, он прильнул к ним с самыми лучшими мыслями.

Он заснул сразу же, как только закрыл глаза. У лица лежали сложенные ладонями руки.

2.

Сон его был необычно беспокоен. Он часто просыпался, чувствовал себя плохо, ему было жарко, и его логово вызывало у него отвращение.

Утром он проснулся значительно раньше обычного. День еще только начинался, серея за окном. Но тотчас же, уже в первое мгновение своего пробуждения, он отчетливо понял, что мучило его ночью тупое чувство дурноты. Ему достаточно было взглянуть на свои руки: они были красными и вздувшимися, на ноги, горевшие до самых пят. Отдельные укусы были практически невидны: все покраснело, опухло и нестерпимо чесалось.

Он вскочил с кровати, но ногам было противно ступать на сальный пол. Он подбежал к зеркалу, мутному и покрытому пятнами. Ощущение позора, глубокого оскорбления, надругательства душило и ослепляло его так, что он расплакался, прижав лицо к холодному стеклу зеркала, – возмущенно и горько, совершенно один, голый и сотрясающийся от рыданий в этой комнате. Укусы были даже за ушами и через всю шею, и один, большой, посреди лба – такой, что перекосило правый глаз.

Он оделся, все еще плача. Его охватило безумное желание сорвать портрет экс-кайзера, усмехавшегося со стены с необъяснимым триумфом, и расколотить его о кровать. Но он не нашел в себе сил.

Он сразу же надел пальто: завтракать он не останется здесь ни при каких обстоятельствах! После этого он позвонил.

Нелюбезная супруга шофера появилась, скрестив руки на груди, в своем фартуке, как будто она вовсе не ложилась в постель. Недовольным косым взглядом она смерила опухшее лицо своего постояльца, который сидел в пальто на кровати и растерянно курил сигарету.

«Разумеется, я немедленно съезжаю, – спокойно сказал Андреас слегка дрожащим голосом, – вы видите, я весь искусан». И неожиданно, несколько громче, с такой гримасой на лице, как будто он сейчас опять разрыдается: «Здесь клопы в кровати...»

Супруга шофера, казалось, не слушала. Так же ворча, она вышла. «Ну, – проронила она только, не опуская с груди рук, – если вам у нас не нравится...»

Андреас остался неподвижно сидеть на кровати еще несколько минут – неподвижно, в пальто на этой чужой кровати, от которой он столько натерпелся. Теперь нужно было искать другую комнату – и десять марок, между прочим, пропали...

Он тяжело встал, подхватил чемодан и медленно вышел из комнаты. Но оказался совершенно не подготовлен к тому, что ожидало его снаружи. У дверей кухни шеренгой стояли трое, как будто изготовившиеся к злобному параду: отец, мать и дочь. Шофер – массивный, с засученными рукавами, супруга – с поблескивающим пенсне на носу; дочь – пышная и возбужденная в пятнистом домашнем халате. Едва Андреас покинул комнату и таким образом оказался один напротив шеренги, тут же раздалась их брань, слившаяся в страстном порыве.

«Такого, – негодовал бас отца, – такого со мной еще ни разу в жизни не было! Клопы? Он говорит, клопы!» Мать вторила ему, бранясь на полтона выше: «Клопы в моем доме?! В моем доме клопы!!! Кто знает, где он мотался всю эту ночь?!» Дочь с распущенными крашеными волосами, с припудренным толстым красным лицом, не отставала: «Да он вообще еще совсем молодой! Совсем молодой он еще!!! – как будто этот упрек был неслыханным, просто затмевающим собой все остальное. Эту тему подхватило все семейство, они выкрикивали это на все лады, причитая в потолок: «Такая дерзость – и при этом он еще совсем молодой! Клопы!!! К тому же совсем молодой!!!»

Андреас спотыкаясь пробрался мимо них к двери. Там он хотел еще раз обернуться, что-нибудь сказать, возможно, как-то объясниться, но шофер, угрожающе приблизившийся к нему на пару шагов, показался ему ужасным. «Мы не собираемся с вахми тут дискутировать», – негодовал он и поднял руки. «Вы для нас еще слишком молоды! Смотрите, как бы не схлопотать в заключение приличную затрещину! Какая дерзость!!!»

Совершенно оглушенный Андреас пошатываясь спустился вниз по лестнице. Следом злобно звучало это заклинание, этот горький, запальчивый упрек в том, что он совсем еще молодой, вообще еще совсем молодой.

Улица оказалась серой и выглядела неприятно. Она была такой длинной и прямой, что не было видно конца. По-видимому, это была улица предместья или, может быть, одна из главных в предместье.

По дороге насвистывая шел мужчина. Его было видно издалека. Он что-то нес в руке – что-то шевелившееся. Андреас лишь в последнее мгновение распознал, что это было. Насвистывающий мужчина держал за шею курицу, свесив ее так, как будто это был связанный пакет, несмотря на то, что она еще была жива и вздрагивала. Из-за этого Андреасу пришлось поставить чемодан, как будто кто-то метким уколом разом поразил все его нервы.

Он стоял на длинной улице предместья и размышлял, рыдание вновь поднялось в нем и уже исказило его лицо: ну почему этот мир так отвратителен? Вот я уехал в большой надежде на него, а ведь другие дороги, куда более тихие, манили меня. Так он сразу же возникает предо мной с такой немилосердной омерзительностью, что я опять должен сожалеть о том, что не постарался избежать его.

После этого он решил, что ему надо пойти к парикмахеру, ведь он еще не брился. Вон там виднеется вывеска. Остается надеяться, что мужчина с дергающейся курицей не пойдет туда же.

У парикмахера его тоже не ожидало ничего хорошего. Мастер, который собирался его обслужить, оказался маленьким, почти калекой. У него были холодные и жесткие руки, как у орангутанга, вдобавок к этому он пользовался пенсне, значит, был еще и близорук. Второй мастер – с рыжими, коротко стриженными волосами и веками без ресниц, который, к слову, выглядел еще неприятнее – обращался к нему «профессор», неизвестно почему.

Андреас сидел в своем кресле с намыленным лицом и выглядел довольно печально. Когда «профессор», чудовищно орудуя своей бритвой, беззлобно поддразнил его из-за клопиных укусов, он лишь слабо улыбнулся в ответ. У него и так все болело. Укусы за ушами были хуже всего, они горели, как язвы. А когда его взгляд как бы случайно натыкался на