Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Рассказы монгольских писателей. Том первый

ПАНОРАМА ВОЗРОЖДЕННОЙ ЖИЗНИ

Время неизменным не остается,

Ирис-трава неизменной не остается.

Старинная монгольская пословица

…Далекая и загадочная Монголия, край прозрачных озер, бурных горных рек, безбрежных гобийских степей, вершин большого Хингана, подернутых туманной дымкой облаков, и привычное, ставшее традиционным для европейца, представление о кочевнике, человеке-всаднике, воспринимающимся как часть кентавра.

«Когда я вижу монгольское лицо, — сказал как-то Сергей Эйзенштейн, — мне кажется, что оно повернуто к солнцу, невидимому нам, но всегда присутствующему, вечному». За этим таинственным прищуром степняка-кочевника, в котором словно бы замерли слепящие лучи остановившегося в зените солнечного диска, таился необычный мир понятий и представлений древней и богатой культуры. И недаром будто бы в шутку, за которой скрывалась столь присущая Эйзенштейну пронзительная и неожиданная острота мысли, он назвал встречу с этим народом — «шифрованной встречей».

Ключом к этому «шифру» служит история, познав которую можно открыть для себя душу незнакомого народа, столь ярко выразившуюся в его фольклоре и письменной литературе.

На рубеже XX столетия быт и культура монгольских кочевников даже для самых просвещенных и наблюдательных европейцев, к числу которых относился и наш неутомимый ученый-землепроходец Н. М. Пржевальский, напоминали потухший очаг юрты. Однако это было глубоко ошибочное представление — отсутствие видимого пламени отнюдь не означало, что «огонь жизни» потух. «Некая мудрая монгольская женщина, имя которой «Революция», должна была разрыть золу и пепел, покрывавшие «огонь жизни» монгольского народа, как это делают монгольские женщины, извлекая каждое утро из очага тлеющие угли и раздувая их и яркое пламя», — писал блестящий знаток Монголии, русский ученый А. В. Бурдуков, искренно полюбивший эту страну и ее народ.

Первая русская буржуазная революция 1905 года и связанные с нею революционные события в Забайкалье оказали непосредственное влияние на освободительное движение в Монголии. Пламя народного гнева охватило как Внутреннюю, так и Внешнюю Монголию: недовольство аратов вылилось в открытые массовые выступления против гнета маньчжурской знати и местных властителей. «Мировой капитализм и русское движение 1905 года окончательно разбудили Азию, — писал В. И. Ленин. — Сотни миллионов забитого, одичавшего в средневековом застое, населения проснулись к новой жизни и к борьбе за азбучные права человека, за демократию»[1].

«Разбуженные» араты Монголии под влиянием революционных событий в России и революции 1911 года в Китае смогли свергнуть маньчжурское господство и образовать автономию Внешней Монголии. Но до победы подлинного народовластия было еще далеко — целое десятилетие. Лишь в год Курицы (то есть в 1921 году по монгольскому летосчислению) «огонь жизни», тлевший, по образному выражению А. В. Бурдукова, «под золой китайского деспотизма и под мусором желтой веры», был раздут буйными ветрами истории, пронесшимися над всей планетой после победы Великого Октября. И тогда впервые на древнем монгольском языке зазвучали незнакомые доныне слова, которые родились в это бурное время и означали рождение нового миропонимания, далекого от буддийского пассивно-созерцательного взгляда на жизнь: «хувьсгал» — революция, «нийгэм журам» — социализм, «эвхамтын ёс» — коммунизм.

В жизни аратов наступила новая эра, ознаменованная небывалым в их истории подъемом самосознания народа, выразившимся прежде всего в рождении новой культуры и нового искусства. «Пробуждение Азии и начало борьбы за власть передовым пролетариатом Европы знаменует открывшуюся в начале XX века новую полосу всемирной истории»[2], — отмечал В. И. Ленин.

Эта «новая полоса» открывала перед монгольским народом огромные возможности во всех сферах его новой исторической жизни. На смену вынужденной национальной «замкнутости», ведущей, как правило, к общественному застою и упадку, пришла национальная «открытость», потребность творческого использования богатейшего опыта мировой культуры и всего того лучшего, что было в собственном культурном наследии.

В Монголии литературу принято сравнивать с цветущим деревом, имеющим крепкие корни и пышную крону, а также с большой рекой, которая принимает в себя многочисленные притоки и ручьи. Такое образное представление вполне соответствует действительной картине национального литературного развития монголов, письменная традиция которых насчитывает вот уже более шести веков и ведет свое начало от знаменитого памятника XIII века «Сокровенного сказания», — памятника скорее художественного, нежели исторического. Будучи традиционно синкретическим произведением, вобравшим в себя многие жанры древнемонгольской литературы, «Сокровенное сказание» оказало огромное влияние на дальнейшее развитие национальной письменности, возродившейся в XVII веке, когда были созданы «Драгоценное сказание» Саган Сэцэна, «Золотое сказание» Лубсан Данзана, анонимное «Желтое повествование», и продолженной в XVIII веке произведениями Гомоджава, Мэргэн-гэгэна, Рашпунцага, а в XIX — «Драгоценными четками» Галдана и «Синей книгой» Инжинаша.

Основная особенность старомонгольской литературы — ее явное тяготение к летописному жанру, в котором скрупулезно фиксировались исторические события и изображались реально существовавшие лица из числа представителей феодальной знати. Широкое проникновение ламаизма несколько потеснило героизацию прошлого, предложив в качестве нового нравственно-этического эталона выхолощенный стереотип — образ религиозного деятеля, по преимуществу аскета и фанатика.

Наступление ламаизма — «желтой веры» — на эстетические традиции народа сказалось не только на памятниках письменности, но и на произведениях устного творчества, которые ламаизм пытался использовать, включая в свою религиозную систему и тем самым тормозя развитие фольклорно-мифологического сознания с его ярко выраженной демократической настроенностью. «Многие художественные традиции монгольского народа, начиная с XIV в., и особенно в XVIII—XIX вв. усиленно канонизируются деятелями буддийской религии, — отмечает известный монгольский ученый и писатель Лодонгийн Тудэв. — В период интенсивного распространения в Монголии буддизма самобытные образы монгольского искусства и литературы, воплощавшие фольклорно-мифологические представления кочевников-скотоводов, подвергаются тенденциозной канонизации. Это был длительный процесс, в ходе которого происходило не разрушение старых канонов в монгольском народном искусстве, а искусственное насаждение, пересадка на монгольскую почву нового из другой, во многом чуждой среды. Поэтому народное искусство, несмотря на сильное противодействие, стремилось идти в обход».

Фольклор шел «в обход», сохраняя свою национальную самобытность. В этом была сила и непреходящая ценность устного творчества, явившегося благодатной почвой для расцвета новой монгольской литературы, родившейся в горниле революционных боев в начале двадцатых годов XX века.

Рождение монгольской литературы нового времени, вызванное к жизни революционной сменой социально-экономических формаций, являет собой сложный историко-литературный и эстетический феномен, не имеющий аналогов в прошлой практике всемирной истории. И это явление в историко-культурной жизни общества является прямым следствием закономерностей общественного развития, открытых и научно сформулированных В. И. Лениным: «…с помощью пролетариата передовых стран отсталые страны могут перейти к советскому строю и через определенные ступени развития — к коммунизму, минуя капиталистическую стадию развития»[3].

Именно по этому пути, предуказанному Лениным, и развивалось монгольское государство, с успехом перешагнувшее стадию капитализма