Росстани и версты - Петр Георгиевич Сальников Страница 92

— А этот тебе на память, значит, достался? — спросил санинструктор, ладясь под невинный рассказ Никитки. — Чтоб помнил, как не надо соваться под выстрел.

— Он сам сунулся, — всерьез оправдывался Никитка. — Танк, он один раз и стрельнул-то. В пушку не попал, а в коней угодил. Я с ними далеко позади, в кустарнике стоял.

— Ну, а куда же танк девался?

— Ушел. Лейтенант, дядя Илья, промахнулся — он же самолично из пушки стрелял. А потом и самого товарища лейтенанта бронетранспортер из пулемета срезал... Но сержант вездеходу тоже дал прикурить, аж гусеницы железными лентами кверху взвились...

— А танк ушел, говоришь? — санинструктор спрашивал так, спроста, чтоб отвести парнишку от страха за рану и самому точнее определить степень контузии. Однако Никитка вел себя хоть и вяловато, но трезво.

— Не-еэ, как ушел? — испугавшись, переспросил сам себя Никитка. — Танк после своего выстрела рванул за отцовский НП и там, далеко, я видел, как что-то жахнуло под ним, и он загорелся. Танк и сейчас еще горит, наверно, — почесывая повязку на шее, второй рукой Никитка показал за увал.

* * *

Санинструктор доложил комбату обстоятельства гибели Лампасова, как он ее представил себе по рассказу Никитки.

— А сына, товарищ капитан, надо эвакуировать. Рана не опасная, но по общему состоянию он не может оставаться в строю.

— Тебе виднее, — как-то безразлично сказал комбат.

Его занимала судьба танка, которого он упустил сам. «Не ушел, значит... Молодцы лободинцы!» — Невзоров ясно представил себе, как, опомнившись, раненый гранатометчик из роты Лободина сослужил последнюю службу: лег со связкой гранат под танк. А может, сам танк наехал на него, и тогда уже мертвый солдат ударил по врагу своей последней смертной силой!

— Коней-то ведь нет. На чем же поедут твои раненые? — проговорил комбат санинструктору, вернувшись к реальности положения. — Никиткин конь, Белякова и мой идут под орудие. Нет коней!

— На нет и суда нет, — озадаченно, совсем не по-военному, ответил санинструктор. — Так пойдут, кто на ногах. А с тяжелоранеными сам побуду, пока вы там с колонной не разделаетесь, — и санинструктор стал собирать в дорогу тех, кто мог передвигаться. Таких нашлось лишь четверо: связной Никитка, наводчик Сивашов, почему-то отказавшийся ехать на повозках с первой партией раненых, ездовой Леша Огарьков и молодой заряжающий Титков. Старшина Орешко тоже было поднялся идти, но его забил кровяной кашель — пуля навылет пришлась ему в грудь, и он отмахнулся от своей же затеи — искать лазарет пешком.

Солдаты, кто как, простились со своими ранеными товарищами, ушли к лошадям и орудиям. Оттуда молча, с внутренней жалостью стали ждать, как будет прощаться отец с сыном. Комбат обнял каждого солдата, пожал руки и сказал:

— Возвертайтесь скорее в батарею. Дел еще много у нас, ребята... А ты, Сивашов, носа не вешай, мы к тебе после войны всей батареей нагрянем! — Комбат еще раз обнял наводчика и поцеловал сына в глаза, в щеки, в губы, защемил пальцами нос. Выжал мокрость из носа, нарочито и всевидно отер руку о полу шинели: — Мне чтоб без этого самого, понял?

Солдаты в лад шутке всей батареей грохнули ободряющим смехом. Никитка засмущался и толкнул отца от себя:

— Ну тебя-яа! — поправил автомат и приложил кулак к каске, вытянув лишь два пальца.

— Это что за фюрер нашелся? Ну-ка, попрощайся с артиллеристами по всей форме, — строго приказал отец, но улыбка еще оставалась на губах.

Никитка переложил из правого кулака в левый свой осколок и с мальчишеским фарсом отдал честь солдатам.

— А тут что у тебя? — Комбат с любопытством разжал Никиткин кулачок и извлек корявый, сизый осколок — Не похваляйся, не забава для тебя эта штука. Ты — солдат Невзоров! — комбат не в шутку нахмурился и отшвырнул осколок в сторону.

Никитка понимающе опустил глаза и, застыдившись, побежал догонять раненых товарищей.

— Рыси-и-ю-у!

Артиллеристов ждали пехотинцы капитана Лободина...

Глава тринадцатая

Долго ли, мало ли стоял Братун после пули, посланной в него по приказу, — он и сам не знал. Вязались невеселые лошадиные думы о хоженых дорогах, о людях, о полях и лугах и о войне, которая привела его сюда на погибель. В голове сама собой разгулялась предсмертная кружливость — копытам тяжко. Толкнуло вперед Братуна и, может, упал бы — не стань на пути старая, с разодранным боком осина. Рядом с ней валялась ее ровесница-подруга, раздетая и вдавленная гусеницами танка в заваль, словно в гроб. Свои ли, чужие отняли подругу у осины — это не имело никакого значения. Наверное, к весне и сама она изойдет горьким соком и будет потом многие лета стоять сухим истуканом над павшей соседкой...

Рана любо пришлась к ране, когда Братун привалился окровавленным плечом к изуродованному дереву: липкий холодок исцеляюще заморил боль, и вскоре полегчало, посветлело в глазах. Ноющая возня дум усладно глушила звуки, миражные призраки, мешала понимать окружающее, чувствовать время. Братун косил глаз на лужицу собственной крови у копыт и видел, что кровь продолжала жить — горела в снегу живым, играющим жаром, сулила спасение всему, что могло умереть в этот миг. Братун отставил ногу, опустил голову и жадно хватнул иглистого снежку. В ноздри попер холодок, защекотал, выжал ненужную слезу из глаз. Отфыркался и еще зацепил голодными губами охапочку снежинок. А когда полегчало и усохла слеза в глазах, увидел группу раненых солдат, подъехавших на санитарной повозке, в оглоблях которой, на удивление Братуну, был не конь, а человек. Он не помнил да и не знал этого пехотинца-силача Могутова, и Братун с лошадиным любопытством разглядывал солдат, незнамо как быстро обступивших его и загалдевших всяк своим голосом, и думал: откуда они, какой силой согнаны с позиций, эти заморенные войной люди? Своих батарейных Братун узнал бы. Видно, с пехотных окопов бредут раненые в поисках ближнего лазарета. А может, это остатние «окруженцы» блудят, ища свой, некогда потерянный кусочек России? Конь, разглядывая