Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул Страница 9

– Боже мой! – Лаура вздрогнула. – Я не заметила! Ты боишься его?

– Ничуть.

– А следовало бы.

– И почему же?

– Ты хотя бы представляешь, кто они? По всей видимости, нет.

– Подойди ко мне, – снова позвал он.

– А если я не желаю?

– Не заставляй меня повторять. Я сегодня не в том настроении, чтобы принимать отказ в небольшом одолжении из уст женщины, которая во мне нуждается.

Лаура на мгновение замолчала – обдумывала слова Шварца.

Потом произнесла два слова.

– Красивой женщины, – сказала с полуулыбкой, однако твердо и внятно. – Слишком красивой для такого, как ты, Шварц!

– Да уж, – он решил пошутить, – как ни крути, а красотки и красавки одного поля ягоды, так ведь? Только не строй из себя невесть что, не то – бог свидетель – вот этим кинжалом я так разукрашу твое личико, что на твою прелестную мордашку никто больше не позарится.

Лауру охватило какое-то странное, необъяснимое чувство. Словно вдруг ожило что-то неразрывно связанное с далеким прошлым, воспоминание, которое она так надеялась стереть навсегда из памяти. Взгляд вспыхнул от переполнявшего и понятного лишь ей гнева. Однако длилось это всего лишь долю секунды – она тут же взяла себя в руки: не хотела, чтобы Шварц заметил. Подумала, что все случилось достаточно быстро и ей удалость не вызвать его подозрений. К тому же в этом мужчине было что-то необъяснимо притягательное.

Шварц взял ее за волосы, вынуждая встать на колени.

– На сей раз желаю, чтобы ты сполна выказала свою благодарность.

– А что скажет…

– Господин, которому мы служим? – оборвал он ее. – Пусть сей факт тебя не заботит, думай только об этом, – и с этими словами поднес к ее горлу острое лезвие.

Лаура поняла. Без лишних слов опустилась на колени. Приспустила ему кальцабраку. Делала она это не спеша – томительное ожидание продлевает удовольствие. И не только Шварца. Уж она-то хорошо знала, как доставить наслаждение мужчине. Взяла его уже налитой и большой член руками. Слегка сжала. Появились первые, нетерпеливые капли.

– Соси, – потребовал он, – не то поплатишься своей нежной шеей.

Лаура взяла его в рот, и Шварц испытал такое блаженство, какого доселе ему не доводилось пережить.

7. Вера и оружие

Козимо хотел побыть один. Слишком много всего навалилось в эти печальные и безумные дни. Смерть отца оставила в его сердце невосполнимую пустоту, а подозрение, что того могли отравить, бередило глубокую незаживающую рану и к тому же вынуждало задуматься о собственной уязвимости. Человек, вхожий в дом, строил против них козни. Не исключено, конечно, что все это являлось лишь плодом разыгравшегося воображения Лоренцо, однако Козимо, знавшему брата как человека, не склонного к фантазиям, подобное предположение казалось маловероятным. Состояние Джованни и впрямь слишком резко ухудшилось, да и настолько внезапная смерть тоже наводила на размышления. Ведь всего за несколько дней до болезни отец казался таким бодрым и полным сил.

Разумеется, этого недостаточно. И доказательств у них раз-два и обчелся: ягоды красавки да подозрения насчет служанки, и все же… И все же ведь и Пиккарда говорила, что врагов у них много, – так к чему упорствовать, продолжая обманывать себя?

Лоренцо проверил всю прислугу и назначил несколько новых дегустаторов. Поменял всех следящих за напитками и съестными припасами слуг. Когда мать попросила объяснений, Козимо, которому не хотел волновать ее прежде времени, пришлось все же сказать, что, учитывая некоторые, пусть и незначительные, нарекания, ему показалось справедливым заменить большую часть прислуги.

Пиккарда посмотрела на него недоверчиво, однако углубляться не стала. Она доверится ему – как обещала.

Козимо поднял голову, задумчиво разглядывая устремленный ввысь величественный купол. Сквозь лантерну и небольшие отверстия в основании ребер внутрь собора проникали, проливаясь ласковым дождем, бледные лучи зимнего солнца.

Это завораживающее зрелище придало ему сил. Он подумал о Филиппо Брунеллески и его удивительных творениях, в которых таким благодатным образом слились гений и решимость. Этот одержимый, фанатично увлеченный архитектурой и декором, расчетами и вычислениями человек, изо дня в день отдающий всего себя без остатка работе, именно в этом причудливом сплетении – созидать, разрушая себя, – черпал силы и вдохновение; это было его гармонией, – гармонией противоположностей, как в его детище, капелле Сан-Лоренцо, где совершенная геометрия полукруглых арок сочеталась со строгими линиями основания, создавая безупречное единение прямых и окружностей.

Козимо подумал, что ему хотелось бы быть таким: надежность и строгость прямых линий и дерзость, открытость новому, заключенные в окружностях. И разве не об этом, пусть и другими словами, говорил отец?..

Козимо в самом деле боялся не оправдать его ожиданий. Однако не управление банком беспокоило его. Он знал, как вести себя с факторами, и, кроме того, рядом всегда находился готовый прийти на помощь Лоренцо, – его тревожило непростое искусство политических интриг и компромиссов. Козимо всем сердцем желал сделать все возможное для блага семьи, желал помогать нуждающимся; однако чувствовал, как его втягивают в опасные игры за власть те недоброжелатели из Совета Десяти, которые только и ждут неверного шага или оплошности, чтобы при удобном случае воспользоваться его слабостью.

И потом, его сыновья, Джованни и Пьеро.

В особенности Козимо беспокоил Пьеро. Ему почти четырнадцать, он уже становится зрелым мужем, а недавно вдруг изъявил странное желание заняться боевыми науками, нанять учителя по фехтованию и обучиться владению оружием. Не то чтобы Козимо осуждал сына, – он и сам изучал начатки искусства дуэли и мог при нужде себя защитить, и все же профессиональным военным, конечно же, не являлся. Однако с того дня, как Альбицци начал разжигать огонь раздора, подстрекая напасть на восставшую Вольтерру, где потом сами же мятежники устроили заговор и расправились с главным вдохновителем, желание стать военным неотступно преследовало Пьеро.

Козимо вздохнул.

Закрыл глаза.

Прислушался к тишине.

В этом абсолютном покое было что-то мистическое. Не нужно ничего говорить, принимать чью-то сторону. Так благостно и безмятежно.

Подумал, что прошло уже довольно много времени, как он находится в соборе. И что Лоренцо все еще не вернулся. Козимо гнал от себя поневоле закрадывавшиеся мысли, – от прекрасной парфюмерши можно было ожидать чего угодно, – не случилось ли какой беды с братом. Однако Лоренцо в таких делах разбирался лучше и при случае сумел бы найти выход из затруднительного положения.

И все же он тревожился.

Лоренцо так долго наблюдал за лавкой, что потерял ощущение времени, однако понимал, что уйти прекрасная парфюмерша не могла. И только дождавшись, когда она выйдет, он