Предисловие к судьбе - Владислав Павлович Муштаев Страница 9

Об этом знаем доподлинно, все остальное только догадка...

Кто такой Терентий? Известно, что он инженер, что в 1936 году ему было 52 года, следовательно, в 1911 году, когда он впервые увидел портрет, ему было 27 лет. Вот и все.

В течение месяца, каждый вечер после работы, я отправлялся в Ленинскую библиотеку и до закрытия читал все, что имело отношение к судьбе М. Я. Симонович-Львовой: в журнале «Искусство» № 4 за 1938 г. воспоминание Марии Яковлевны, воспоминание художника И. Э. Грабаря о встречах и дружбе с Валентином Серовым, переписку М. Я. Симонович-Львовой с сестрой и художницей Н. Я. Симонович-Ефимовой, все о Валентине Серове[3], старые газеты той поры, альманахи «Панорама искусства», одним словом, все-все, что могло бы так или иначе пролить свет на эту тайну.

Читая, ловил себя на мысли, что, пытаясь совместить, по сути, документ с выдумкой, все больше проникаюсь уважением к женщине, стеснявшейся своей схожести с известным и живущим, как оказалось, своей собственной жизнью, портретом.

Надо ли знать, спрашивал себя, о судьбе человека, ставшего для художника моделью? Сколько неизвестных портретов украшают картинные галереи, и от того, что они неизвестны, не теряют художественной ценности как произведения искусства, собравшие обобщенный поэтический образ времени, эпохи? Да и что добавит к нашему восприятию перечисление дат и событий из жизни изображенного на полотне человека?

А улыбка Моны Лизы?

В Лувре я видел, как толпы людей, прижав к уху механический экскурсовод-магнитофон, говоривший на всех языках мира, кстати, кроме русского, узнавали страницы жизни великого художника, а потом долго не уходили из зала, загипнотизированные улыбкой, тайну которой не могут разгадать уже многие поколения... Я был свидетелем, как школьники из Бонна, усевшись полукружьем прямо на пол, минут тридцать не отрываясь смотрели на полотно.

— Почему вы им ничего не объясняете? — спросил я преподавателя, сопровождавшего их.

— А зачем? О художнике они знают все, что знаю я, — ответил он.

— Тогда какую же задачу вы поставили перед ними?

— А все ту же — засмеялся он. — Каждый из них потом напишет свой реферат на вечную тему об улыбке Моны Лизы. И знаете, меня ждут великие открытия!

Выходит, судьба модели интересует каждого, кто очарован творением мастера: в литературе — кто послужил прообразом главного героя, в живописи — судьба человека, его биография, если это портрет, а если это пейзаж, где художник увидел его... Потому и не могут не волновать письма и дневники М. Я. Симонович-Львовой.

М. Я. Симонович-Львова к Н. Я. Симонович-Ефимовой.

1938 г. «...Один наш знакомый художник, ученик Серова, Роберт Рафаилович Фальк, поехал в Москву. Я дала ему четыре рисунка Тоши, которые он должен отдать в дар Третьяковской галерее. Я ему дала соответствующее письмо и просила его пойти с тобой вместе. Там находится: 1 — портрет мамы, 2 — мой портрет, 14 лет, 3 — другой мой портрет, 15 лет. 4 — пейзажи Яссок, Псковская губерния. Фальк вам расскажет, конечно, как рекомендовал реставрировать мой портрет Серова, который я предназначаю для Третьяковской галереи. Он был очень занят перед отъездом. Буду очень рада, если вы сможете как-нибудь облегчить ему, не говорю — жизнь, но приезд.

Наклонный столик Серова едет тоже в Москву, чтобы быть переданным впоследствии куда следует. А дала его пользоваться Фальку с таким условием, он его упаковал в ящик и везет. Я этому очень рада, а мольберт, на котором Серов работал, пропал, его украли у Фалька, иначе он тоже бы приехал к вам. «...» Затем желаю вам, всей семье счастливого Нового года. Пиши, а то чувствую себя очень одинокой, мне интересно все, чем вы заняты».

1943, июнь. Мне 78, но живу еще, хотя чувствую, что кончина здесь, близко, сторожит удобный момент. Самое большое мое желание: это приехать в Россию, если не пожить, то по крайней мере взглянуть на всех понимающих меня и... умереть среди вас, чтобы и похоронили по русскому обычаю, и лежать в своей земле.

1944, май. Через месяц мне 80 лет. Русские молодцы, эти победы над немцами придают силу всем людям и надежду освободиться от ненавистного ига.

1944, 3 июня. Сижу в своей вышке одна, слушаю радио, сердце наполняется радостью, когда слышу известия об удачных сражениях русских. Всем своим нутром я в России и живу только этим. Удастся ли туда попасть? Бросить детей? Что же, когда здесь это не жизнь, это ломка. Что-то непонятное относительно чувств! Все пути к Парижу отрезаны, ждут голода. Рисую соседку по квартире, молодую венгерку, и, к удивлению, надеюсь довести до конца.

1944, 10 августа. Мое последнее желание — приехать в Россию. Мое желание и убеждение: так как Серов — художник русский, то произведения его принадлежат русским, родине. Поэтому очень прошу моего сына Андрея сделать необходимые распоряжения и принести в дар Третьяковской галерее мой портрет, который пока находится у него.

1944, 24 августа. Пришли! Пришли! Пришли! Флаги! Ну и стрельбу затеяли немцы, все уши протрещали, и, если бы не Толстой, которого я перечитываю, не вынесла бы этого шума, бомбы и митральезы все зараз против моего окна. Танки стояли на улице, и пушки тут же на тротуаре. Толпа народа праздничная, веселая, окружила все танки, женщины влезали на них и подавали питье. Колокола всех церквей звонили, вдали пускали ракеты, на площади Нотр Дам после колокола рявкнули Марсельезу, вся площадь и все окружающие улицы. Незабываемо!

Франция свободна!!!

Мой французский флаг развевается из моего окна. Сегодня сделаю русский. В толпе слыхала, как говорили, что русских флагов мало, а русские так помогли!

1944, 28 августа. Вчера был большой праздник, шествие по Елисейским полям, весь Париж был там, и вдруг немцы предательски бомбардировали, а ночью уже другая бомбардировка со страшной силой разразилась. Сирены опять подали свой зычный вой!

Закончила русский флаг, он красуется в окне, делаю другие для желающих.

1945, 9 мая. Вот и дожили наконец до окончания войны. Немцы капитулировали. Вчера был незабываемый день. Яркое солнце, все в движении. Все ждут обещанных сирен, пушек, национальных гимнов всех стран! На улицах незнакомые люди целуются, обнимаются. Меня обнимал матрос!! Музыка, радио, процессии, флаги.

1954. Париж, среда, июль. Погода отчаянная, рябина