Росстани и версты - Петр Георгиевич Сальников Страница 80

— Видишь?! — чуть громче обычного повторил Невзоров.

Лободин очнулся, поднес к глазам бинокль и устало выдыхнул:

— Да, вижу. Понимаю, Григорий Никитич.

— Там, у ветел, будет выходить колонна. С танками не связывайся, пусть проходят. Их встретит батарея. Ты со своими молодцами, — Невзоров имел в виду бронебойщиков, — жги бензовозы, бей по цистернам — меньше патронов понадобится. Для связи со мной оставляю тебе разведчика и связиста. Ребята не подведут. Ну, бывай, капитан!

Невзоров нашел васюковского коня за ореховым кустом и покинул рубеж роты Лободина.

* * *

Чуть более часа длился бой. Около трех часов прошло с рассвета. Вчетверо убавился состав роты. Погиб расчет Марчука. Стонет тишина от солдатских ран. Устали батарейцы и стрелки. К командирам крадется тоска довременных утрат и потерь. А вся работа по ликвидации группы прорыва была еще впереди.

* * *

Капитан Лободин с остатками роты ушел на новое место засады. Потянулась за ним связь. Но окопы не опустели. В них докипала та жизнь, которая обычно заступает в не остывшие еще окопы после жаркого боя. Санитары (они же и стрелки) ушли с ротой на засаду. В окопах и в тесной медицинской землянке — ротном лазарете — оставались только раненые да санинструктор Ольга Улина. Кто был на ногах и мог действовать хоть одной рукой, прибирались на своей бывшей позиции: хоронили товарищей — наспех, как хватало сил; в бывшее укрытие комроты, где тоже лежали вповалку тяжелораненые, сносили искореженное оружие — автоматы, винтовки, ПТР. Эта земля снова стала своей, и всем хотелось вести себя на ней по-хозяйски...

На подходе к участку, где бились пехотинцы Лободина и артиллеристы Невзорова, должна уже быть вторая линия наступающих частей. Солдаты догадывались, что эти силы запаздывали потому, что надо было держать кольцо окруженной в Синяевке группировки танков и мехподразделений противника.

Раненые, занятые работой, понимали, что они находились сейчас в том положении и месте, где еще не тыл, но уже не было и передовой. Однако в любую половину часа могло стать то или другое.

Ольга Улина, чуть не плача, ломала голову, как эвакуировать тяжелораненых, которые умирали один за другим. Как могла и умела, она старалась держать последний огонек их жизни.

— Потерпите, товарищи. Еще немножечко, ребятушки, — нашептывала она над душой обреченных. А они умирали и умирали. Умирая, солдаты тоже утешали своего спасителя:

— Ничего, Ой-Люли, ничего — не мы первые, не мы последние.

Ротные кони были убиты в начале боя. Первые разрывы при минометном обстреле пришлись как раз на коней. Они стояли хоть и за спиной роты, но вне укрытия. Хилый подлесочек не мог их ни скрыть, ни защитить. Три повозки с ротным скарбом и две санитарные одноколки, расцарапанные осколками, стояли без призора, ненужные, какие-то неживые.

Костя Могутов, раненный во второй раз — разрывная пришлась, как на смех, в его обрубок руки, — превозмогая боль и беспомощность, выбрал повозку, какая поисправнее, связал оглобли вожжами по своим плечам и подтащил ее к санитарной землянке. Возле нее никого не было. «Ходячие» раненые, сделав все, что могли, с убитыми товарищами, собрались в командирской землянке. Ольга, очевидно, была в своей землянке. Могутов позвал глухим окликом, но никто не вышел к нему. Его не слышали. Тогда он спустился ко входу, но не вошел, а только сунул голову во тьму землянки.

— Братва, жрать хотите? — У Могутова за пазухой было кое-что из провизии, какая нашлась в хозяйственных повозках, и ему хотелось слегка покормить раненых на дорогу.

Хоть бы простонала землянка. Ни звука в ответ.

— Пи-и-ить хотите? — еще громче сказал Могутов. У него в карманах бушлата две фляги с водой. Тоже находка в повозках.

Глухота повторила его же голос, и опять ни звука.

— Жить хотите?! — заорал солдат, заходясь матерщиной. И сам уже не понимая, что хочет от них, осевшим голосом, с тихим упреком сказал последнее: — Рота в атаку пошла!

Из землянки, волоча за собой автомат, выполз солдат с перевязанной прямо по шинели грудью. Он с трудом поднялся на ноги и спросил:

— Куда пошла рота?

— Туда, — спроста сорвалось с губ Могутова, и он зачем-то показал рукой в сторону луга.

Солдат повернулся лицом, куда ушел Лободин с бойцами, и повалился замертво.

Из землянки впригибку вышла Ольга. Она тихо и скорбно проговорила:

— Константин, не тревожь и не зови ребят, они все мертвые.

Могутов испугался голоса Ольги, а еще пуще — ее самое. Она стояла перед ним без каски. Вместо тугих черных Ольгиных кос с ее головы, не доставая плеч, свисали седые обрезки волос, как у неловко подстриженной старухи.

— Где каска?! — придя в себя, хрипасто завопил Могутов, будто через грудь его прошел противотанковый снаряд, не оставив там ни духа, ни голоса.

— Там! — показала Ольга на землянку.

— Косы где-е?! — Солдат бросился в землянку. Обвалив многопудовый шмат глины на себя, он пьяно протиснулся во тьму к умершим товарищам.

Ольга стояла и не знала, что делать дальше. Где она и что произошло — тоже не могла сообразить. Ей мешали какие-то неведомые звуки, похожие на стон гитары и вьюжную тоску. Прикопченный снег, опоганенный разрывами и перемешанный с осколками, ел глаза и хрустел на зубах. Охватив голову руками, она пыталась унять этот непривычный дурацкий шум в ушах, захотелось сапогами распушить в прах ненавистный железный снег.

Могутов по-медвежьи шатко вышел из землянки. За ним опять обвалилась глина, загородив проход наглухо, будто туда уже некому и не за чем идти. Солдат подошел, уставился глазами в глаза Ольги, по-прежнему еще не узнавая ее. На раненой культе, на сыром от пота ремешке висела Ольгина каска. В ней, присыпанные глиняной крошкой, косы. Испугавшись их, Ольга опустила с головы руки. Ей стало противно, однако не осилила сказать и одного слова. Могутов бережно вытянул косы из каски.

— Дура! — с воплем вскрикнул он и дважды, сплеча, будто ездовой плетью, ударил Ольгу косами по лицу. Бросив Ольгину каску к ее ногам, зашагал к командирской