Росстани и версты - Петр Георгиевич Сальников Страница 76

Невзоров: помрачнел, молча принял из рук Васюкова автомат и бинокль убитого разведчика.

— Идите, Васюков!.. Только смотрите у меня, чтоб... — комбат не успел договорить, солдата перед ним уже не было.

* * *

— Будем встречать, раз так! — Невзоров развернул планшет с картой и стал делиться своей задумкой с пехотным командиром.

— Ну стратег, право, у тебя этот солдат, — с искренней похвалой отозвался Лободин о Васюкове, чтоб сбить мрачное настроение комбата.

Комбат хотел сказать свое обычное — «у Невзорова все такие...» — но заговорил о другом:

— Неправда твоя, Васюков. Моего Марчука с Сивашовым хрен тебе раздавить. Ты их еще не знаешь, генерал хороший! — Комбат приказал телефонисту вызвать старшего на батарее и распорядился, чтобы в расчет Марчука подбросили еще ящика три снарядов. Невзоров перехватил трубку у телефониста и добавил: — Вероятный проход колонны противника слева, со стороны луговины. В этом случае батарее перейти на запасные позиции и встретить прямой. Понял, Лампасов? Никитку держать на связи с Марчуком. На него, вероятно, пойдут тяжелые. Тыл батареи — на его совести. Понял? А пока немец помалкивает, пришли-ка свободных ездовых за Самохваловым. Убили вы его, Лампасов... Схороните по чести.

Пока на батарее ломали голову, как выполнить приказ Невзорова, к окопу НП подполз чудом оживший разведчик Самохвалов. От орехового куста до самого окопа пролег кровавый след на снегу, будто на командирской карте кто-то красным карандашом пропахал. Разведчик подполз и простонал за спиной комбата:

— Маскировочка слабая, товарищ капитан. Вы — на всех глазах у немцев...

Комбат неприятно поежился, будто померещилось ему. А когда голос Самохвалова повторился, Невзоров обернулся и тут же заслонил глаза ладонью.

— Самохвалов, ты? — не поверил комбат, отпрянув как от приведения.

Самохвалов опять потерял сознание. Лободин распорядился, чтоб санитары унесли раненого в землянку, на перевязку. Когда разведчика положили на шинель, чтоб мягче нести, Невзорова поразили не бледность лица и не глаза с откровенным страданием в них, а руки. На пальцах не было ногтей. Самохвалов посодрал их о землю, когда полз на НП. «Из могилы выкарабкался человек, а тут, дурак, гроб надумал...» — устыдился Невзоров и позвонил на батарею:

— Жив он! Жив Самохвалов! Жив! — несуразно обрадованно орал комбат в трубку, словно он полк немцев перебил.

На батарее и вовсе сбились с толку.

— Уж не захворал ли наш «генерал»? — опасливо проговорил батарейный телефонист. — То гроб... То жив... И в трубку орет бомбой, аж ухо загорелось...

У комбата закружилась голова. Выронив телефонную трубку, привалился к стене окопа и закрыл глаза. Краткий сон, давно карауливший вконец измотанного Невзорова, будто скрутил веревками его — дышать расхотелось. Ужимистой змеей поползли видения. Пришла покойная жена Аннушка в окопы и бухнулась на колени:

— Хватит тебе, Гриша... Хватит! Отдохни со мной малость...

И солдатам сказала:

— Ребятки, хватит... Сколько ж можно вам без дому?

Явилась Аннушка, вторая мать Никитки, в окопы в старой, чистенькой, заштопанной на локтях кофтенке. Какая-то далекая, домашняя. И так ясно явилась она, что Невзоров даже потрогал беленькую пуговку на кофте. Она, родная, ровно никуда и не уходила от Невзорова.

Потом комбат вместо разведчика Самохвалова увидел себя в гробу. Тесно и хорошо в нем. Рядом Аннушка. Рука ее под головой мужа, как при жизни. Невзоров боится заснуть, боится отлежать руку Аннушке...

Младший сержант Макаров побудил комбата.

— Товарищ капитан, кажется, пошли... Пехота противника! — заорал на ухо Невзорову разведчик.

Секунды, а словно длиннющий век пробыл Невзоров в забытьи, отоспался за все последние бессонные ночи. Комбат с бруствера наскреб в ладони снега вместе с землей и умылся, размазав глину по лицу. Обтерся полой шинели, отрезвел и осевшим голосом подал команду:

— Батарея, к бою!

Телефонист повторил команду и еще крепче затиснул в руке трубку:

Немцы пошли малыми группками и в одиночку, рассредоточенно. «Врассыпную», — как бы сказал солдат Васюков. Из орудий бить бессмысленно. Невзорову стало не по себе. Подвернулась нелепая думка: будто силами неприятеля и в самом деле стал командовать его, невзоровской батареи, солдат Васюков. А сам Невзоров ничего не может поделать с ним.

Пехотный командир Лободин разобрался в обстановке быстрее Невзорова. Он послал оба расчета ручных пулеметов вперед, на правую окраинку придорожной рощицы, Там, неподалеку где-то, засели и солдаты с гранатами для встречи танков, если те пойдут по дороге. Рощица стояла голой. В ней напевали свои песни сквозняки. Хоть и ни листочка на деревьях, но рощица могла хоть малость скрыть пулеметчиков в предстоящем бою.

Немцы, показалось, шли ощупью, используя для прикрытия каждую кочку и кустик на пути. Шли, однако, не торопясь, будто не знают еще, куда и зачем им идти. План такого риска все-таки оставался загадкой для Невзорова. Разобраться ему помогли сами немцы. На окопы Лободина вдруг обрушился минометный огонь. Две небольшие минки, горько навоняв горелой взрывчаткой, ударились оземь неподалеку от НП батареи. Минометы били с окраины леса. «Не более трех-четырех стволов», — определил Невзоров.

— Засечь минометы! — приказал комбат командиру разведки и вычислителю.

Скоро Невзоров скомандовал батарее подавить минометы противника. Не отнимая бинокля от глаз, он корректировал огонь сам. Невзоров излишне злился, что уйдет много снарядов на эти «погремушки». Так он называл легкие минометы и малую артиллерию противника: «Погремушки» стояли рассредоточенно и споро меняли позиции, что делало их почти неуязвимыми. Невидимые минки подлетали к НП артиллеристов и к пехоте Лободина с тошным фырком и рвались тупо, мягко, разбрызгивая снег и оставляя на нем черные прорехи. Осколки, как и от больших мин, одинаково больно ранили солдат и убивали их. В окопах послышались стоны. Санинструктор Улина с непомерно огромной сумкой с крестом металась от окопа к окопу, унимая стоны раненых. «Накроют же так...» — хотелось крикнуть девушке, чтоб побереглась. Но горячка боя захватила всех настолько, что никто никого уж не слышал и слышать не хотел — в любой миг лишнее