Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон Страница 72

— Ветер — подарок Пахаюки. А объезжать ее мне помогал Странник.

Имя Странника вернуло их в прошлое, к их совместной поездке.

— Мне жаль, что с другом Странника так вышло. Он был ко мне добр. Думаю, ему пришлось продать меня. У него ведь не было жены, чтобы меня растить.

— Джон, Медвежонок, а ты не думал вернуться? — Надуа перешла на английский, чтобы их никто не понял.

— Какое-то время думал.

Полынь ткнула его под ребра:

— Говори на языке Народа, Медвежонок. У тебя не может быть секретов.

— Пока он не начнет искать себе женщину, чтобы пристроить свое копье. — Недовольная редко смеялась, но умела рассмешить других.

Полынь и Луговая Собачка с хохотом поставили Медвежонка на ноги. Оглядев мальчика с видом знатока, Полынь сказала:

— Ну, из этой иголки копье выйдет еще не скоро.

Медвежонок почесал зад и улыбнулся женщинам, потом прогнул спину, выставив напоказ предмет обсуждения.

— Когда для моего копья найдется подходящая цель, оно будет наготове.

Смеясь и болтая, женщины направились к типи Луговой Собачки, чтобы начать готовить для друзей и родни из племени Пахаюки — «стаи саранчи», как назвала их Недовольная.

Медвежонок нырнул в типи Недовольной и вскоре появился, неся в руках леггины, набедренную повязку и маленькую, расшитую бахромой рубашку из мягкой замши. Он начал одеваться, не прекращая разговора и опираясь на плечо Надуа. Натянув через голову рубашку и надев мокасины, он повел сестру к пастбищу, где держали лошадей. Впервые за долгие месяцы они говорили по-английски.

— Сначала было худо. Особенно когда парни пытались меня задирать. И я сильно скучал по маме и папе. Теперь у меня нет времени думать о них. Меня никто не донимает. Они все считают меня чудом. Понимаешь, я для них — диковинка. Могу делать, что хочу. Охотиться веселее, чем копаться в земле. Это уж точно. У меня здесь много друзей, и мы постоянно играем. Мне тут нравится.

— Знаю. У меня тоже есть друзья, и семья меня любит. Думаешь, наша настоящая семья за нами придет?

— Наверное, если бы они собирались, то уже пришли бы.

— И что бы ты сделал?

Медвежонок уставился в землю, пиная на ходу пучки травы.

— Не знаю. Спрятался бы, наверное. Да, думаю, спрятался бы. Форт — такая скука по сравнению с этим! — Широким жестом Медвежонок обвел лагерь, прерию, горизонт, небо, табун пасущихся лошадей — все, что в его представлении входило в понятие «воля». — Не уверен, что хочу снова стать белым человеком.

— Часто видишь кузину Рэчел?

— Нет. Ее семья уехала месяц назад и живет теперь с другим племенем, дальше к северу. Я рад, что их тут нет. Мне кажется, она спятила, Синти, и они дурно с ней обращались. Мне было стыдно быть ее родичем, хоть здесь об этом никто и не знает.

Повисшая тишина была полна боли от воспоминаний о поездке из разоренного форта на Навасоте. Наконец Надуа крикнула:

— Давай наперегонки к пастбищу! Кто первый добежит вон до тех трех тополей, тот и победил!

Рэчел съежилась под ветхой накидкой из бизоньей шкуры, пытаясь укрыть себя и младенца от завывающего ветра, порывы которого взметали клубы снега. Голые ветки, чернеющие над ней, словно зубы впились в сизое декабрьское небо. Под низкими облаками пронеслась стая ворон. Младенец все время кричал и никак не успокаивался. Его Жалостный слабый плач был еле слышен сквозь стон ветра.

Внутри типи было тепло, хоть и воняло. Там она могла бы подползти поближе к костру. Может быть, тепло уняло бы боль в животе ребенка. Но Ужасный Снег был слишком беден, чтобы ставить два типи. Когда его приятели приходили в гости, чтобы покурить, хвастаясь и смеясь, будто стадо визгливых мулов, он вышвыривал Рэчел на улицу, как одну из тех дворняг, что бродили по лагерю.

Чуть Меньшая, жена Ужасного Снега, могла отправиться в гости к другим женщинам. Даже у ее дочери — Горы, — несмотря на жуткий изувеченный нос, была подружка, у которой та могла укрыться. А Рэчел понимала, что ей придется теперь до глубокой ночи сидеть у входа в типи, пытаясь согреть дитя. Она уже как-то пыталась уйти, чтобы поискать укрытия от ветра. Ужасный Снег нашел ее и так избил, что до сих пор тело было покрыто синяками и болело.

Холод начал просачиваться сквозь накидку, словно та была пропитана ледяной водой. Рэчел почувствовала, как он коснулся ее плеч и потек по спине. Снег уже начал скапливаться вокруг ее тонких мокасин, набитых колючей сухой травой. Онемевшие пальцы ног терзала тупая боль. Ей хотелось зарыться в кучу спящих собак возле типи, напоминавшую груду сваленных негодных шкур.

Она вспомнила старуху, помогавшую ей при родах. У нее были нежные руки, и она дала одеяльце из кроличьей шерсти, чтобы запеленать ребенка. За это одеяло Рэчел пришлось биться с Чуть Меньшей, скаля зубы, словно барсучихе, обороняющей потомство.

Но одеяла и старой бизоньей шкуры было недостаточно. Рэчел старалась не думать о том, какая температура сейчас на улице и насколько она опустится за ночь. Она должна найти укрытие, и неважно, что с ней сделает Ужасный Снег. Она встала и едва не рухнула — ноги свело судорогой. Тощей рукой подтянула потрепанную накидку, которую ветер пытался с нее сорвать. Держа младенца в другой руке, она побрела в сторону тили Тасиву Ванауху, Бизоньей Шкуры, старой повитухи. Под ногами хрустел лед, впивавшийся в подошвы мокасин, словно осколки стекла.

Рэчел в нерешительности остановилась у входа в типи. Оттуда Мягко светил костер и доносились тихие голоса. Она понимала, что выбора у нее нет. Порыв ветра подтолкнул ее в спину, и она, отодвинув плечом кожаный занавес, шагнула внутрь. Повалившись в ноги Бизоньей Шкуре, она ухватилась за подол ее платья и с мольбой посмотрела на нее.

Семья подвинулась, освобождая ей место у огня, и старушка захлопотала, словно потревоженная квочка, осторожно укрывая ее теплым одеялом. Ее дочь протянула Рэчел роговую чашку горячей похлебки, приготовленной со щепоткой кукурузной муки и пеммикана для вкуса. Дети сгрудились вокруг матери, поглядывая из-за ее юбок блестящими мышиными глазками-пуговками на рабыню Ужасного Снега.

Взяв плачущего младенца с еле шевелящимися ручками и сморщенным, будто цветочный бутон, лицом, Бизонья Шкура принялась укачивать его, что-то тихо напевая. Она сделала из сушеной травы алетриса и корня лиатриса горькое питье от колик. Твердой рукой, выходившей не один десяток младенцев, влила снадобье в рот не успевшего ничего понять младенца. Глубоко вдохнув, он закричал