Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов Страница 7

Кестринг взял со стола фотографию и протянул Демьянову:

— Узнаете?

Александр бросил взгляд на снимок.

— Вы ошибаетесь, — холодно улыбнулся он, не делая попыток взять и рассмотреть его ближе, — это полковник Кучук Улагай, дальний родственник Сергея Георгиевича.

— Разве? — Кестринг с удивлением посмотрел на карточку, словно видел ее впервые. — Ну конечно же! — он рассмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу. — Не то взял!

Генерал рукой указал на другую фотографию. На ней на фоне Эйфелевой башни стояли два генерала: Кестринг и Улагай.

— Это мы в Париже. Три года назад!

Весь дальнейший разговор шел о Москве, о погоде, о лошадях, о том, добавляют ли в столичное мороженое бараний жир, и о прочей ерунде. Через полтора часа непринужденной беседы у Демьянова сложилась полная уверенность, что встреча была организована исключительно для смотрин.

— Господа, — произнес он, почувствовав, что время, отведенное для общения, вышло, — уместно ли мне будет просить разрешения покинуть вас?

— Разумеется! — Кестринг добродушно развел руками. — Был рад знакомству! Надеюсь, как-нибудь вы покажете мне своего коня? Я ведь, молодой человек, бывший кавалерист и тоже обожаю лошадей!

— В любое время!

Демьянов улыбнулся и, пожав протянутые ему руки немецких дипломатов, направился к двери.

— Мой адъютант Пауль проводит вас.

После ухода русского немцы некоторое время молчали, прислушиваясь к звукам снаружи. Наконец Хильгер кивнул головой на закрытую дверь:

— Что скажешь Эрнст? Как тебе мой протеже?

Кестринг задумчиво посмотрел советнику в глаза и достал из шкафа пустую папку.

— Хороший юноша! Не жид, не полукровка. Настоящий русский дворянин с неиспорченной кровью! Но от вербовки пока воздержимся. Всему свое время, дорогой Густав.

Генерал положил папку на стол, взял ручку из письменного прибора и размашисто написал на лицевой стороне под большим красным штампом «Top Secret»: Agent Max.

— Почему Макс? — удивленно спросил Хильгер, заглянув генералу через плечо.

— В 1912 году в Падерборне[8] у меня был конь Макс. Прекрасное животное, лучшее в своем роде!

Глава пятая

Четверг. 16 января 1942 года. Окраина Можайска — Гжатск

Демьянова разбудила звенящая тишина. Тишина была абсолютной. Точно его поместили в железную капсулу и опустили на дно моря. Не слышно было ровным счетом ничего из того, что обычно сопровождает нас в жизни. Ни голосов людей, ни шума автомобильных двигателей. Мир снаружи оказался вдруг мгновенно замороженным каким-то неведомым оружием. Ледяная стужа закладывала уши и словно обручем сковывала голову. Даже пар от дыхания казался густым и плотным, будто замерзал на лету и превращался в иней, не успев осесть на что-то твердое.

Сквозь щель в досках сарая пробивался яркий солнечный луч, словно в призме, делившийся на все цвета радуги. В этом «праздничном» разноцветье искрились снежинки, падавшие с потолка. Снежинок было так много, что на полу уже образовался небольшой сугроб высотой сантиметров двадцать.

— Утро? — удивился Демьянов. — Сколько же я проспал?

Ответить на этот вопрос у него не было возможности, а выяснять у других не было желания. Да и не было никаких других. Его словно забыли. Возможно ли такое на войне? На войне возможно все! Но подспудно, где-то глубоко в сознании крутилась назойливая мысль: «А может, и нет никакой войны, и не было никогда, а я просто сплю?»

Впрочем, мысль была вздорной, и Александр отогнал ее, резко качнув головой, отчего шейные позвонки громко хрустнули и больно заломило в затылке. Война никуда не делась, она была рядом — здесь и сейчас. Подтверждением тому служило вонючее, окровавленное тряпье, из которого Демьянов соорудил берлогу. Каким бы тошнотворным в тот момент ни казался запах в его убежище, сейчас оно спасало ему жизнь, а к смраду в конце концов несложно и привыкнуть. Главное, не предъявлять слишком большие требования к собственному обонянию.

Тем не менее можно было сколь угодно долго философствовать, сетуя на превратности судьбы, — это никак не решало главных вопросов: почему его так долго держали в этом мерзлом сарае и что творится снаружи? Чтобы хотя бы попытаться ответить на это, надо было сделать над собою усилие и покинуть уже обжитую «берлогу».

Саша высунул лицо из вороха тряпья, и его мгновенно сковал мороз. Щеки онемели. В нос словно впились сотни тонких и острых игл. Казалось, даже глазные яблоки замерзли, превратившись в две мутные ледышки.

— «Сколько же сейчас градусов?» — с тоской подумал Демьянов и, собравшись с духом, выбрался наружу. Закутавшись с головой в относительно чистое верблюжье одеяло, он осторожно подобрался к двери и прислушался. Снаружи по-прежнему была тишина, будто там все вымерли или вымерзли, что более походило на правду. Неожиданно в этой почти абсолютной тишине он услышал скрип снега под ногами, и скрип этот приближался. Кто-то медленно шел в сторону гауптвахты. Демьянов резко отпрянул назад к «берлоге» и настороженно замер.

Раздался металлический скрежет ключа, проворачиваемого в замке. Дверь пару раз дернулась.

— Scheiße! Alles ist gefroren[9].

Скрежет, сопровождаемый громким пыхтением, повторился вновь. На этот раз попытка оказалась удачной. Дверь резко распахнулась, запустив в помещение облако из мелких снежинок, похожее на утренний туман над рекой. Когда туман рассеялся, у пленника глаза полезли на лоб. Человек, стоявший в дверях, мало чем походил на непобедимого солдата тысячелетнего рейха. Сказать, что его внешний вид был странным, — значит сильно приукрасить действительность. Все выглядело намного хуже!

Обут немец был во что-то, напоминающее огромные валенки на самодельных деревянных подошвах. Из их широких голенищ в разные стороны торчали пучки соломы, щедрой рукой заткнутые внутрь. На голове поверх грязного ситцевого платка — дырявый шерстяной подшлемник, ток, на который нахлобучена давно потерявшая форму полевая пилотка вермахта образца 1938 года. Длинная серо-зеленая шинель, не перехваченная в поясе армейским ремнем, зато застегнутая на все пуговицы от паха до горла, делала фигуру похожей на коровье ботало. Под шинелью легко угадывался целый гардероб неуставной одежды: от шерстяных платков до женской кацавейки.

Едва ли не единственное, что выдавало в этом человеке солдата доблестного вермахта, — это карабин «Маузер-98k», висевший у него за спиной.

«Видимо, обозник…» — отметил для себя Демьянов, острым взглядом оценив вошедшего.

— Инженер, живой? — удовлетворенно произнес немец, увидев стоящего перед ним Александра. — Это хорошо! Я поставил на тебя пачку Eckstein. Парни в хозчасти не верили, а я говорил, что для русских минус сорок — полная ерунда, они при такой погоде в пруду купаются!

Немец говорил на платском диалекте, что делало его речь сущей катастрофой для человека, изучавшего классический литературный хохдойч. Впрочем, смысл сказанного Демьянов понял правильно и невесело усмехнулся.

— Значит, цена моей жизни — пачка