Предисловие к судьбе - Владислав Павлович Муштаев Страница 7

— Понасылали разного мусора... Значит, лысый... Вспомнил! — воскликнул ротмистр и припечатал: — Болван. Отправить в Москву.

— Позвольте дать совет?

— Говори, — разрешил ротмистр.

— Свяжу его с нашим агентом, тот выведет на поднадзорного. У нас решительно людей не хватает.

— Когда они оканчивают?

— Агенты докладывали, что возникли сложности с выбором ЦК, два дня еще конференция продлится.

— Не выяснили: кто остается, кто уезжает?

— Как раз этим и заняты.

— Ну что будем делать с этим болваном? — Мигрень снова дала себя знать.

— Просил бы оставить... Решительно не хватает людей.

— Тогда пусть покрутится тут, а если его поднадзорный возвращается, пошлем шифровки раньше и перепоручим по приезду. Подготовьте их. О господи! Голова разламывается...

— Разрешите идти?

— Ступайте, Викентий Викторович, ступайте... Да! — встрепенулся ротмистр. — О главном-то, о главном! Содрать с этого «Петуха» шкуру! И без сантиментов!

— Будет исполнено. Разрешите идти?

Ротмистр даже головой не смог кивнуть.

Никанор Васильевич Недохляев уже целую неделю чувствовал противный гробовой привкус во рту. Как ни старался он избавиться от мерзостного ощущения, но каждый день какая-то темная, с дурным запахом волна подкатывала к горлу, и настроение у него резко падало. Сначала он предположил, что это от пива, но, поразмыслив, решил, что все-таки от климата, потом пришел к выводу, что все дело в нервах, которые окончательно расшатались в этом проклятущем месте, но все эти мысли не принесли ему облегчения. Поднадзорного, правда, ему так и не нашли, но штраф наложили сумасшедший, да к тому же еще и предупредили, что, случись подобное еще раз, морду набьют.

Прощание с ротмистром Галицыным было кратким и безжалостным:

— Мною будет доложено, что вы, милейший, болван, каких свет не видывал! Какой у вас разряд? — Ротмистр был «вежливым» человеком.

— Третий. Пощадите, не дайте сгинуть.

— Возвращайтесь и ждите сюрприза. Вы любите сюрпризы?

Понимая, что в данном контексте «сюрприз» — подарок, как видно, не из приятных, Никанор Васильевич взмолился:

— Не погубите, ваше превосходительство! Первый раз такая оплошка приключилась, ей-богу!

— Зачем же вас, милейший, губить! Я, братец, про сюрприз говорю, а вы «не погубите»... Меня поблагодарить следует...

Недохляев вышел на улицу, не видя белого света, и чуть не захлебнулся от жгучего прилива все той же темной, с дурным запахом волны. Единственно, что его как-то успокаивало, что наконец-то окончились муки, и судьба не сведет его больше с этим оборотнем.

Вернувшись из Праги, Никанор Васильевич Недохляев помер. Доконал его «сюрприз» ротмистра Галицына, зачитанный ему по возвращении. Он как-то сразу занемог и, помучившись пару месяцев в доме вдовы купца первой гильдии Терехова, в скучном и темном Зачатьевском переулке, тихо отошел в незнакомый ему мир.

III. ПИСЬМА И ДНЕВНИКИ МАРИИ ЯКОВЛЕВНЫ

3амечено, что любовь, доброта — язык людей, на котором могут говорить даже немые, а глухие могут слышать.

«Добро — не наука, оно действие», — заметил Р. Роллан.

В изобразительном искусстве есть портреты, остановившие это счастливое мгновение, когда добро проявляет себя действием, правдой. И люди на этих портретах не просто «как живые»...

У Веласкеса был девиз: «Писать только правду!» Такой правдой стал портрет папы Иннокентия Х.

Посмотрев свой портрет, папа Иннокентий Х сумрачно произнес: «Это слишком правдиво».

Современники говорили: «Это выше живописи».

Вот к таким художникам и принадлежал Валентин Александрович Серов, а его портрет М. Я. Симонович-Львовой — «Девушка, освещенная солнцем» — «...выше живописи».

Что нам известно? Известно, что Федор Иванович Шаляпин делал заметки, которые потом стали воспоминаниями о Серове, когда Валентин Александрович работал над его портретом.

«С виду это был человек суровый и сухой, — пишет Ф. И. Шаляпин. — Я даже сначала побаивался его, но вскоре узнал, что он юморист, весельчак и крайне правдивое существо. Он умел сказать и резкость, но за нею всегда чувствовалось все-таки хорошее отношение к человеку. Однажды он рассказывал о лихачах, стоящих у Страстного монастыря. Я был изумлен, видя, как этот коренастый человек, сидя на стуле в комнате, верно и точно изобразил извозчика на козлах... великолепно передал он слова его:

— Прокатитесь? Шесть рубликов‑с!

Другой раз, показывая Коровину свои этюды — плетень и ветлы, — он указал на веер каких-то серых пятен и пожаловался:

— Не вышла, черт возьми, у меня эта штука! Хотелось изобразить воробьев, которые, знаешь, сразу поднялись с места... фррр!

Он сделал всеми пальцами странный жест, и я сразу понял, что на картине «эта штука» действительно не вышла у него. Серов мастерски изображал жестами и коротенькими словами целые картины».

Портрет Ф. И. Шаляпина Валентин Александрович закончил в 1905 году, а расстались они друг с другом в 1910 после случая в Мариинском театре.

Давали оперу «Борис Годунов», в театре присутствовал Николай II, так вот во время исполнения гимна Шаляпин встал на колени перед ложей, в которой находился царь. Потом уже Шаляпин объяснял это тем, что это был артистический подъем, а не прилив верноподданнических чувств.

Этот поступок друга ошеломил Серова, и он пишет резкое письмо Шаляпину. Больше они никогда не встречались.

Рассказывают, что Шаляпин в 1911 году в Париже увидел Серова в театре, в партере. Ему безумно захотелось подойти к Валентину Александровичу и попытаться вернуть их прежнюю дружбу и любовь друг к другу. Но он так и не смог этого сделать... Более того, боясь случайно встретить Серова в фойе, Шаляпин поднялся на верхний ярус и просидел там до конца спектакля.

О характере В. А. Серова можно судить по двум характерным зарисовкам.

Как-то раз Репин, произнеся страстную, бурную речь, закончил ее так: «Серов сказал бы: «Хм, хм», и в этих «хм», «хм» было бы больше смысла, чем во всех сказанных мною сейчас словах».

А Всеволод Саввич Мамонтов, сын Саввы Ивановича, вспоминает сцену между двумя друзьями — Серовым и Коровиным.

В 1907 году от всех служащих казенных учреждений отбирали подписку — обязательно не состоять членом противоправительственных политических партий. А Серов и Коровин в то время были профессорами Московской школы живописи, ваяния и зодчества, где им и было предложено дать эту подписку.

Валентин Александрович наотрез отказался сделать это.

«Ну, Тоша, милый! Голубчик! —