Тишина - Василий Проходцев Страница 67

куда-то разряженных слуг, дворян и стрелецких голов. Но чем больше он думал о встрече с царем, о том, как будет он стоять, возможно – много часов, позади самого царского трона, в окружении бояр и чужеземных вельмож, тем больше он сомневался в своих силах и готовности не посрамить род Артемоновых. Когда мысли эти окончательно овладели Матвеем, и у него начали идти черные круги перед глазами, внезапно где-то сбоку открылись двойные дверцы, и оттуда торопливо вышел царь в сопровождении князя Одоевского. Встреча со старыми знакомыми немного успокоила Артемонова, и он стал с интересом разглядывать наряд царя и боярина Никиты Ивановича. Последний был в ферезее, становом кафтане и горлатной шапке, которые, возможно, были украшены и побогаче, чем у сопровождавшего рынд вельможи, но в целом мало отличались от его одежды. Несомненное преимущество на стороне Одоевского было лишь в числе и ценности перстней, накладок, пуговиц и прочих украшений. Царь же был, как и на празднике в Кремле, в позолоченном и украшенном драгоценными камнями платне и с серебряным жезлом в руке. Но сейчас на расстоянии вытянутой руки Матвей видел саму Мономахову шапку и бармы – красивую диадему на груди царя. Других украшений было бессчетное множество, и царь, как и два дня назад, не без труда нес на себе их тяжесть. Следом за Алексеем и Одоевским из дверец вышли двое стряпчих, которые несли на вышитых золотом подушках скипетр и державу. Артемонов, который поначалу приоткрыв рот уставился на символы царской власти, приметил, что остальные рынды теперь смотрят остекленевшим взглядом только прямо перед собой, и, насупив брови, уставился в затылок шедшему перед ним товарищу. Царь же, не гляди ни на кого, прошел мимо рынд и, в нужное время, те в ногу двинулись вслед за ним. И почти сразу они подошли к высоким дверям, с особенно богато украшенным многоступенчатым каменным сводом и старинной иконой наверху. Царь с Одоевским одновременным движением перекрестились на икону, после чего двери открылись, и вся процессия оказалась внутри высокой и обширной палаты, залитой ярким светом. Артемонов невольно зажмурился, а когда открыл глаза, то сначала с трудом поверил им. Палата, помимо огромных размеров и обычных для всех парадных дворцовых покоев украшений, отличалась еще и фресками, изображавшими сцены из Священного Писания, расположенными как на стенах, так и на потолке. Там же, на потолке, кроме этого, были изображены солнце, луна, звезды и еще множество непонятных знаков, в некоторых из которых еще можно было различить знакомых зверей или предметы, но о назначении других оставалось Матвею лишь догадываться. Вдоль одной из стен палаты стояли в несколько рядов, один выше другого, несколько дюжин – а Артемонову с непривычки показалось, что и пару сотен – бояр, окольничих и других думных чинов. Золото их кафтанов переливалось под светом тысяч свечей как речная заводь в летний полдень. При входе государя, все они поклонились в пояс, а некоторые, из первого ряда, даже упали на колени. Царь едва заметным жестом попросил их подняться, и сам ответил всем довольно низким поклоном, после чего направился к стоявшему несколько сбоку палаты трону. Здесь приготовившегося увидеть очередной пример необыкновенной роскоши Матвея ждало разочарование, ибо трон представлял собой всего лишь большой и украшенный резьбой деревянный стул. Примечательнее было то, что неподалеку от царского места и здесь располагался другой трон, пожалуй, что и побольше царского, обладатель которого сейчас стоял, гордо выпрямившись, в отличие от по-прежнему смиренно склоненных думцев. Это был, конечно, патриарх Никон в новом, но не менее роскошном саккосе, и с все той же каштановой бородой до пояса. Царь как будто вздрогнул, поклонился первосвященнику куда ниже, чем боярской думе, и долго не хотел распрямляться. Матвей в который раз подумал, что Кремль – место удивительное, и стоит решить, что ничего особенного здесь уже не доведется увидеть, как древний замок быстро поставит тебя на место. Патриарх, между тем, решил смилостивиться над царем, благожелательно кивнул ему и направился к своему трону. Тогда и Алексей поспешил к своему месту, князь Одоевский с достоинством присоединился к думным чинам, а рынды замерли позади царского трона. Трое думных дьяков с большой важностью проследовали за свой стол неподалеку от тронов, а бояре так и остались стоять. После довольно долгой паузы, один из дьяков махнул рукой, и из дверей в дальней части палаты выбежал еще один дьячок и, пробежав с пять саженей, плюхнулся на колени, упершись меховой шапкой в ковер.

– Говори! – строго приказал один из думных дьяков, не поднимаясь и не поворачивая головы.

Вновь пришедший начал многословно и велеречиво объяснять, что его царское величество, государя Алексея Михайловича, хотел бы видеть посол английской короны. Царь слушал, слегка отвернув голову в сторону, и, хотя видно было, что ему самому до смерти надоела болтовня дьяка, весьма долго молчал, желая, видимо, показать, что он не так уж сильно хочет видеть заморского гостя. И только когда приличия стали уже требовать этого, Алексей незаметно и нехотя кивнул головой. Тогда дверь вдалеке открылась снова, и в палату вошел богато наряженный англичанин в таких чулках и панталонах, что оставалось лишь диву даваться, как его в таком срамном виде пустили во дворец. За ним, едва угоняясь, семенил в долгополом по-московски кафтане боярин, который должен был ввести его к царю. Посол, не обращая внимания на боярина, галантно раскланялся, и попросил слова, которое и было ему предоставлено малозаметным кивком царской головы. Не уступая в многословии русским дьякам, он принялся зачитывать по свитку приветствия своего правительства, но это было бы полбеды, если бы его не переводили с многочисленными разъяснениями и добавлениями дьяки. Все действо длилось чуть ли не час, и Артемонов лишь большим усилием воли удерживал в руке алебарду, не давая ей обрушиться на покрытое шерстяными завитками плечо стоявшего впереди рынды. То, что и всем прочим участникам церемонии, судя по всему, было ничуть не лучше, успокаивало мало. Наконец, человечность проснулась у главного сидевшего за столом дьяка, и тот, поднявшись, заключил, что английское собрание думных людей выражает российскому самодержцу свое почтение и преданность, и, в знак этого, передает ему дары, а именно солонку хрустальную, обложенную золотом, инрога серебряного позолоченного и таких же льва и птицу страуса, а кроме того пять кубков, две фляги, лохань и рукомойник: все серебряное и вызолоченое. Наконец, заморские подарки включали в себя двух попугаев и зверя индейского антилопа. Взамен, англичане просили у царя и великого князя подтвердить соглашение о льготной