Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов Страница 6

К тому же количество девятых классов, в сравнении с восьмыми, уменьшалось на один. Наиболее одиозным ученикам давали понять, что в девятый их не возьмут, предлагая загодя подыскать какое-нибудь ГПТУ. Уходили и те, кто выбирал для дальнейшего образования техникумы или творческие училища (музыкальное, художественное или хореографическое). В результате один класс попадал под сокращение и расформирование. Все мы волновались, задаваясь тревожным вопросом: какой? По иронии судьбы им оказался как раз мой бывший «А»-класс. А некоторые его ученики, перешедшие к нам, вновь стали моими одноклассниками. Особенно я был рад «воссоединению» с Камилем Зайнутдиновым, по кличке Камбал, и Толей Таборкиным, по кличке Баклый. Буквенное обозначение нашего класса тоже поменяли: с «В» на освободившуюся литеру «А», так что с девятого класса я вновь превратился в «А»-шника. Ещё годом позже из пяти восьмых стали делать только три девятых класса, что существенно стимулировало интерес к учебе и хорошему поведению для желавших оставаться учиться в школе.

Из нашего класса тогда и «попросили на выход» Куцего с Шампунем. Кстати, Шамиль впоследствии стал уважаемым человеком, крепким семьянином, прекрасным автомехаником. Он, конечно, в лихие девяностые «поработал» с братвой, но кому тогда не «сносило крышу»? В те же годы он дал, по слухам, хорошие средства на строительство мечети «Мадина», что у нас на Курчатова. К сожалению, ни Шампуня, ни Куцего уже давно нет в живых…

Но тогда, в пятом классе… Каюсь, я тоже изредка поклёвывал бедного Тагира. Потом, уже где-то в восьмом классе, я присмотрелся к нему поближе. Оказалось, что у Тагира тонкая поэтическая натура: он любил литературу, театр, пытался писать прозаические миниатюры, но вот учился совсем неважнецки. Я не раз говорил ему: «Тагир, почему ты троечник? Ты же неглупый пацан!» Он: «А мне, мол, просто неинтересно учиться». Однако в последующие годы Тагир закончил заочно филфак Казанского университета, отделение «журналистика», долгое время проработав по специальности. Одним словом, взял я Тагира под своё покровительство. «Поклёвки» почти прекратились, что существенно повысило его самооценку и уверенность в себе.

Ещё одним учеником нашего 4 «В», заметно выбивавшимся из общей канвы пацанов, был Фарид Хакимов (имя изменено) – как и мы с Валеркой, новичок класса. Но проистекало это вовсе не из-за его физических кондиций. Фарид был тактичен, вежлив, выдержан и, несмотря на совсем юный возраст, внутренне интеллигентен. Он был как бы немного из другого времени. Вспоминаются удивительно точные слова на этот счет из песни Булата Окуджавы: «Дворянство, растворенное в крови, неистребимо, как сама природа…» Это про Фарида, или, как мы стали его называть (и зовём до сих пор), «Форина». Конечно, он был не из дворян, но из рода Мустакимовых – татарской интеллигенции еще дореволюционной поры.

Дед Форина по материнской линии, Мухтар Мустакимов, работал землеустроителем, в Первую мировую войну служил штабс-капитаном. Его родному брату Искандеру удалось до революции закончить КИУ («Казанскiй Императорскiй университетъ»), что было для тех времен исключительным фактом.

Дома у Форина хранился большой семейный альбом в красивом бархатном переплете со старинными фотографиями, я не раз с интересом его перелистывал. Помню черно-белую фотооткрытку, присланную Искандером-абый. На ней – изображение с видом какого-то европейского города и его письмо брату на русском языке, написанное ныне практически «вымершим» идеальным каллиграфическим почерком. Оно начиналось приветствием: «Мой милейшiй братъ Мухтаръ!» Ну, кто сейчас, скажите на милость, пользуется таким трогательным старомодным эпитетом «милейший»?

Мухтар-абый устанавливал советскую власть в Стерлитамакском уезде. Там же он женился на простой девушке Фатиме, у них родились три дочери. Все сёстры получили высшее образование: старшая, Дина закончила с отличием университет, средняя, Таисс (мама Форина), и младшая, Земфира – консерваторию. Словом, обстановку, в которой рос Форин, представить несложно.

Своих детей у сестер Дины и Земфиры не было, поэтому Форин был окружен общей заботой и вниманием. Муж тети Земфиры, дядя Рашид, тоже любил и привечал его. Бабушку Форина, Фатиму-апу – такую маленькую, аккуратную, плохо говорившую по-русски, в длинном белом платке – вспоминаю добрейшим душой человеком, приветливой и гостеприимной. Она относилась ко мне прекрасно, всегда чем-то угощала, любила пообщаться, повспоминать прошлое. Однако я не забыл, как она коршуном вылетела из дома, завидев в окно начавшийся у меня с Форином махач. Фатима-апа жила в центре, на улице Жуковского, и часто гостила у дочери с внуком.

В доме Форина (а жил он через три подъезда от моего) на книжных полках стояли книги дореволюционного издания. Но меня буквально завораживало светлого цвета немецкое пианино, инкрустированное изящной резьбой, 1879 года производства. Конечно, за сто лет дерево рассохлось настолько, что настроить инструмент было уже невозможно, да и попутешествовать ему довелось немало. Клавиши, покрытые пластинами из слоновой кости, от времени стали разноцветными. Вдрызг расстроенный звук того пианино очень напоминал тот, что сопровождает старые немые фильмы. Таисс Мухтаровна работала преподавателем музыки, поэтому ей пришлось купить обычную «штамповку» – пианино «Казань», которое, хоть возможно было настраивать. Но старинный музыкальный раритет до сих пор красуется в их доме, правда, уже много лет на нем никто не играет.

Я так подробно описываю родословную Фарида, чтоб ясно представлялось, насколько глубоко противоестественны и решительно неприемлемы были для него многие «условные рефлексы» и нормы поведения нашей пацанвы. Хотя Форин неплохо играл в футбол и хоккей, обустраивал с нами хоккейную площадку (ох, и наплескали мы в его квартире, таская ведрами воду для заливки льда, пока мать была на работе – он жил на первом этаже) и, также как все, «сходил с ума» осенью 72-го года во время великого советско-канадского противостояния.

Вскоре наш с Валеркой неразлучный дуэт превратился, благодаря Форину, в трио. И не только из-за того, что мы были в 4 «В» новенькими, жили в одном доме и, естественно, поддерживали друг друга. Главное – мы почти идеально подходили и интеллектуально, и психологически.

Этажом выше Форина жила одноклассница Эльвирочка Зарипова – отличница, воспитанная, симпатичная девочка. Её мать, Фания-апа, работала учительницей в нашей бывшей тридцатой школе. Форин дружил с Эльвирой, заходил в гости, они часто вместе делали домашние задания. На сленге того времени это называлось «кадрили» или «ходили».

Но вот Эльвира приглянулась Шампуню. Форин был вызван им «на разговор» после уроков в присутствии двух его приблатненных одноклассников-корешей – Пашии и Рината Гарипова, по прозвищу «Рэм». Мы с Валеркой с некоторого расстояния, на всякий случай, страховали ситуацию. Но общего махача, которого мы, естественно, не желали, страшно, к счастью, не случилось. Расстроенный Форин,