Фарфоровая луна - Джени Чан Страница 6

Бабушка послала за мадам Трамбле, которая приехала на поезде из Тулузы. Она учила Камилль готовить и заниматься бытом. Простые традиционные блюда, ничего вычурного. Рассказала, как определить, свежие ли ингредиенты, какие куски мяса использовать для тушения, а какие – для жарки. С прагматизмом женщины, пережившей тяжелые времена, мадам Трамбле показала Камилль окрестности.

– А вот щавель. Не стоит платить за то, что любезно предоставляет мать природа, – наставляла мадам Трамбле. – Он делает вкус супа более пикантным.

Камилль научилась разбираться в грибах, собирать листья одуванчика и щавеля для салата, а также шиповник для чая. Она узнала, как правильно мариновать семена настурции, чтобы использовать их вместо каперсов, и как развешивать пучки трав в погребе для подсушки.

По вечерам бабушка и мадам Трамбле сидели у окна в гостиной, шили и предавались воспоминаниям. Камилль часто слышала, как они разговаривали и смеялись до поздней ночи. Две пожилые женщины уже не относились друг к другу как к хозяйке и служанке, их отношения из формальных превратились в дружеские. Мадам Трамбле уехала, когда сын написал очередное письмо с просьбой вернуться.

Камилль казалось, что бабушка сдалась и окончательно смирилась с тем, что ее семья не сможет выбраться из благородной бедности, – по крайней мере, при ее жизни. После отъезда мадам Трамбле старушка стала угасать, мыслями все чаще возвращаясь во времена молодости. Когда Камилль везла ее в город на маленькой двуколке с запряженным в нее пони, бабушка больше не разражалась горькими тирадами, стоило им проехать мимо шато. Она не сетовала на долги мужа, на бессердечных банковских работников и на то, как не уважает благородное происхождение шато его новый хозяин. Она даже не глядела на свой старый особняк.

Однажды бабушка попросила Камилль свернуть в ворота шато, так как им пора домой. Когда внучка напомнила ей, что особняк им больше не принадлежит, старушка нахмурила брови, пытаясь вспомнить. Ее лицо исказилось от горя, но лишь на мгновение, а затем она выпрямилась с привычным достоинством и больше не выражала никаких эмоций.

После нескольких подобных инцидентов Камилль выбрала иную тактику.

– Мы поедем в шато чуть позже, бабушка, – говорила она. – Сейчас нам нужно съездить в город за покупками.

Или сходить на почту, чтобы отправить важные письма. Или встретить кого-нибудь на вокзале. Неважно, какую отговорку Камилль придумывала, бабушка забывала ее через пару минут.

– Честность не есть добродетель, – согласился отец. – Каждый раз, когда ты напоминаешь бабушке о том, что особняк продан, а ее муж и дети почили, это заново ранит ее.

Шли годы, и бабушка все глубже погружалась в прошлое. Огюст перестал быть лишь фоном в жизни Камилль и взял на себя обязанности по ведению домашнего хозяйства. Он договорился со стариком Фурнье о посадке урожая на небольшом участке рядом с коттеджем в обмен на небольшую часть выручки с продажи. Старый пони умер, и Огюст купил подержанный велосипед, который не нуждался в сене и овсе.

– Не люблю, когда земля пустует, – признался он старику Фурнье. – Посадите тыкву, капусту, маргаритки. Все что хотите.

Спустя несколько лет после переезда в коттедж Огюст перебирал кипу документов, хранившихся в ореховом секретаре бабушки. Там он нашел бумаги, в которых, как ему показалось, говорилось о том, что старушка получила наследство от собственной семьи. Она никогда об этом не упоминала – еще один признак ее стремительно угасающего рассудка.

– Она не говорила о своей семье из-за дедушки, – пояснила Камилль. – Он занял деньги у ее братьев и не вернул. Бабушке было стыдно.

– Но, похоже, ей досталось от матери небольшое наследство, – сказал Огюст. – На следующей неделе я поговорю об этом с нашим адвокатом. Поедешь со мной? Ты никогда не была в Париже, Камилль. Мы попросим мадам Фурнье присмотреть за бабушкой несколько дней.

Первое утро в Париже Камилль с отцом провела, гуляя по берегу Сены и под каштанами на Елисейских Полях, о которых так часто вспоминала бабушка. Они посетили богослужение в Нотр-Даме, а потом Огюст повел дочь полюбоваться витражами Сент-Шапель. Вечером они поужинали в кафе «Англе», которое, по словам отца, когда-то было любимым заведением ее матери.

– Разве мы можем позволить себе это, папа? – прошептала Камилль, глядя на люстры, накрахмаленные белые салфетки и хрустальный фужер, который официант поставил перед ней. «Кир рояль» – так назывался напиток, который заказал отец.

– Не волнуйся, завтра все вернется на круги своя, – ответил Огюст. – Просто я хочу, чтобы моя дочь провела с размахом свой первый вечер в Париже.

– А что мы будем делать завтра? – спросила Камилль.

– Приехав впервые в Париж, ты не должна тратить время в офисе адвоката. Я отвезу тебя в Лувр по дороге на встречу. Он такой огромный, что можно неделю бродить и не увидеть одно и то же дважды.

Камилль никогда раньше не была в музее, за исключением музея в Абвиле, где небольшая коллекция состояла из экспонатов, найденных на раскопках в этом регионе. В Лувре же было представлено искусство со всего мира. Она осматривала залы, уставленные мраморными статуями, оригиналами римских скульптур, которые, как она теперь поняла, некогда украшали сады их замка. Стены были увешаны картинами художников, которые Камилль видела только в книгах об эпохе Возрождения.

А затем, ох, настоящее откровение. Еще картины, но не чопорные портреты генералов на лошадях или женщин в париках и роскошных платьях. Не святые и мученики с тяжелыми веками и пустыми лицами, не благовестники и херувимы. Здесь были пейзажи, написанные грубыми мазками. Золотые поля, проплывающие под ослепительно-голубым небом. Безудержно веселящиеся люди: простые рабочие, мужчины и женщины, танцующие под открытым небом. Тихий канал, мощенный водяной рябью, бросающий блики на стоящие рядом дома. Глядя на эти картины, Камилль ощущала прикосновения солнечных лучей на лице, пританцовывала под веселую деревенскую мелодию, ежилась от прохладного ветра, несущего запах сырости от лодок и причалов. Имена этих художников Камилль раньше не знала. Моне. Ренуар. Сезанн.

Эти картины взволновали Камилль. Вызвали желание помчаться домой и поставить мольберт, чтобы нанести на него цветные мазки, изобразить солнечные блики, колышущуюся пшеницу, буйство ветра, подгоняющего облака.

Затем следующий зал – и еще одно откровение. Фарфор, расписанный одновременно яркими и умиротворяющими цветами. Эти утонченные, искусно выполненные изделия, столь отличные от свободных и радостных картин, которыми Камилль любовалась десять минут назад, восхищали ее не меньше.

Табачные пузырьки из прозрачного стекла размером с большой палец, изнутри расписанные детальными миниатюрами. Ширмы с изображениями богов и богинь в парящих одеяниях. Фарфоровые изделия ярких, но в то же время приглушенных тонов, украшенные цветами, мифическими животными и витиеватыми облаками. Некоторая керамика была строгой, покрытой однотонной глазурью, но от этого не менее изысканной: однородный цвет подчеркивал изящество форм.

Камилль стала узнавать разные вариации одной и той же сцены. Восемь фигур окружили урну. Это боги и богини? Фарфоровая статуэтка женщины в развевающихся одеждах поднималась на облаках к луне. Вырезанные из слоновой кости мужчина и женщина, идущие по мосту из птиц и облаков. Камилль понимала суть европейского искусства, знала о значении лилий и голубей, снопа пшеницы и синего цвета. Однако здесь скрытый смысл образов не давал покоя. Их значения были загадкой, которую она не могла разгадать. Если бы Камилль могла подобрать ключ к этой чудесной таинственной истории.

– Вижу, вы знаток китайского искусства, – раздался голос рядом с Камилль. Обернувшись, она увидела улыбающееся лицо женщины средних лет в голубовато-сером наряде. Из-под ее шляпы выглядывали каштановые кудри.

– Вовсе нет, – ответила Камилль. – Я впервые вижу нечто подобное. У моей бабушки было несколько китайских предметов искусства, но теперь понимаю, что они даже близко не были так хороши, хотя и были яркими и большим.

– Возможно, это была европейская имитация китайского фарфора, – пояснила женщина.

– Похоже, вы очень хорошо разбираетесь в этом, мадам.

– Я работаю в магазине, где продается китайский антиквариат, – женщина порылась в сумочке