Мария, королева Франции - Виктория Холт Страница 5

Одной из его величайших утех было наблюдать за дочерью, за ее жизнью при дворе. Он изучал ее, когда та не знала, что за ней следят; дикое, прелестное создание — он часто дивился, как у него могла родиться такая дочь. Она походила на своего деда по материнской линии, Эдуарда IV, — впрочем, все его выжившие дети унаследовали его черты. Сердце его сжималось от горя при мысли, что из семерых детей в живых остались лишь трое. Но какая радость — думать, что обе его дочери станут королевами, а сын — королем. Оглядываясь на свою юность, он мог лишь поздравить себя, и это напоминало ему о той, кому он должен быть вечно благодарен. Она была сейчас при дворе; они всегда старались быть вместе, и в месяцы после брачной церемонии часто проводили время в обществе друг друга. Это была его мать, графиня Ричмонд и Дерби.

Именно она наблюдала за образованием юной Марии и всячески старалась внушить ей, сколь важно ее положение.

В один мартовский день, спустя несколько месяцев после обручения, Мария сидела над своей вышивкой, то и дело путая стежки, ибо игла была ей в тягость — она куда охотнее танцевала бы и играла нежную музыку. И пока она трудилась, ее мысли были заняты новой песней, которую она сыграет на лютне или клавикорде и о которой спросит мнения Генриха. Какое же это было удовольствие — быть рядом с Генрихом и его ближайшим другом, Чарльзом Брэндоном, с которым ее теперь связывала тайная шутка, ведь однажды она приняла его за собственного брата. Никто из них не рассказал об этом Генриху; они чувствовали, что ему не понравится, если кто-то и впрямь окажется на него похож, а уж то, что его собственная сестра допустила такую ошибку, могло и вовсе его ранить.

Задумавшись, Мария не заметила, как подошла ее бабушка, пока графиня не оказалась рядом и не взяла вышивку из ее рук.

Она виновато вздрогнула, сожалея, что ее работа так плоха и этим огорчает бабушку.

— Это нехорошо, — сказала старая леди.

— Боюсь, что так, сударыня.

— Тебе следует больше стараться, дитя мое.

— Да, сударыня.

Мария смотрела на суровое лицо перед собой и думала, как же грустно быть старой, и что ее бабушка, должно быть, совсем древняя, раз уж сам король, ее сын, кажется стариком.

— Твоему отцу было бы приятно видеть в тебе больше усердия. Что подумает о невесте, которая так неумело орудует иглой, твой муж?

— Он ведь еще мальчик, сударыня, — ответила Мария, — и, поскольку он наследник Испании и Фландрии, сомневаюсь, что он станет лить слезы над куском вышивки.

— Ты слишком дерзка, дитя.

— Вовсе нет, сударыня, я не хотела. Я лишь думаю, что Карлу куда важнее мое крепкое здоровое тело, чтобы я рожала ему сыновей, а не проворные пальцы для вышивки. Для этого и других женщин хватит.

— А то ведь найдутся те, кто сможет исполнить и то, и другое.

Мария посмотрела на нее испуганно.

— Нет, бабушка, я бы никогда не стерпела неверного мужа.

— То, чего нельзя предотвратить, придется стерпеть. Дитя мое, тебе еще многому предстоит научиться. Ты напоминаешь мне своего брата.

— Я рада это слышать.

— Это хорошо. Тюдоры должны держаться вместе.

— Не бойтесь, сударыня. Я всегда буду на стороне Генриха.

Графиня похлопала Марию по руке.

— Меня радует ваша любовь. Всегда помни о ней, и когда окажешься в чужой стране, не забывай, что ты — Тюдор и твой долг — верность своим.

— Я всегда буду верна Генриху.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, взяла рукоделие из рук внучки и принялась распарывать стежки. Работа ее не слишком занимала, но она не хотела, чтобы эти острые, ясные глаза прочли в ее взгляде чувства, которые она боялась выдать. Она тревожилась за сына, ради которого жила с того самого дня, более пятидесяти лет назад, когда он родился уже после смерти отца; она плела интриги ради него, и величайшей целью ее жизни было увидеть его на английском престоле. Немногим женщинам доводилось видеть, как сбывается столь честолюбивая мечта, ибо это была великая борьба, и порой казалось, что достичь цели почти невозможно.

Но вот он на троне Англии — ее любимый сын. И никогда она не забудет тот день, когда ей принесли весть о том, что случилось на Босвортском поле.

«Слава Господу», — воскликнула она тогда. И часто спрашивала себя — ибо была женщиной набожной, — не впадала ли она в грех идолопоклонства в тот и в другие моменты. Ибо ни одна женщина не обожала сына так, как она своего Генриха.

Он прекрасно это знал, будучи достаточно проницательным, чтобы понимать, кто его лучший друг; и женщиной, самой близкой и дорогой ему в годы борьбы и славы, была его мать.

Теперь она боялась, ибо видела, как смерть подкрадывается все ближе и ближе; она уже бросила тень на эти черты — такие холодные и непривлекательные для других, такие дорогие и прекрасные для нее.

Как она сможет жить дальше, если ее любимый сын будет отнят у нее? Какой смысл останется в жизни, если так долго у нее было лишь одно стремление — служить ему?

Он показал ей, что она все еще может служить, когда прочел мысли в ее печальных глазах.

— Матушка, — сказал он, — ты должна оставаться рядом с детьми, чтобы направлять их, ибо они еще так молоды.

— Любимый мой, — вскрикнула она в тревоге, — у них лучший из отцов, чтобы направлять их!

— Им нужна их бабка. Генрих своеволен. Я прекрасно знаю, что ему скоро восемнадцать, но он все еще мальчишка. — Король глубоко вздохнул. — Иногда мне кажется, что избыток телесных сил сделал его слишком падким на бесполезные забавы. Он не так серьезен, как мне бы хотелось. Маргарита на попечении мужа. А Мария…

— Мария похожа на брата — своевольна и безмерно избалована всеми.

— Ей нужна твердая рука. Я пытался отучить ее от легкомыслия.

— Ты слишком нежно ее любишь, мой дорогой. Она умна и прекрасно знает, как играть на твоих чувствах.

— Но, матушка, я никогда не был ласковым отцом. Порой я наблюдал за другими детьми и их родителями и говорил себе: «Мои никогда не бегут ко мне вот так. Мои никогда так со