Росстани и версты - Петр Георгиевич Сальников Страница 47

— Настенька, голуба, — молил Евдоким, — ребят пожалей. Дозволь искупить вину перед ними... Ненароком ведь я...

— Хватит, — мрачно обронила Настя.

Отчужденно посмотрели друг на друга и в нечаянном согласии повернули головы к окошку. За ним шумел и плескался июньской листвой молодой сад. Ребятишки, очумев от радости, бегали по саду, валялись на траве, зеленя коленки и локти, баловно кричали и бросались

5

Дни потекли обычным следом. Приезд Насти особо не изменил ни складности, ни бедности, ни заведенного порядка в доме. Ребят, своих сестер и брата, Настя ласкала не часто. Бывала весела и плаксива, когда приходила выпивши. Обнимала и целовала их тогда, вымазывая ребячьи лица слезами и дешевой помадой. Они радовались первое время: играли, шалили, смеялись, а порой и плакали вместе с Настей, не понимая с чего и зачем.

Но, отрезвясь, она грубела, надолго умолкала. И тогда Настя казалась детям слегка чужой и жутковатой. Они тотчас убегали на улицу, в сад. Но там ничего еще не было сладкого, и они шли в луга, где простор, цветы, ягоды и ни одной, даже росяной слезинки. Там — ребячья воля, некогда открытая для них дядей Евдошей.

Настя видела и понимала ту, совсем неслепую привязанность сестер и брата к Евдокиму, кровно ревновала, но ничего не могла поделать. Она откровенно сама себе признавалась, что заменить его в доме не сможет. Четыре фронтовых лета, постоянная думка об убийце родной матери очерствили ее, сделали малосильной и безразличной ко всему в доме и к самой себе.

С Евдокимом, однако, Настя вела себя нагловато и бесстыдно, словно его не было рядом. За все лето, после приезда, она ни разу не заговорила о работе. Привезенное добришко помаленьку перетаскала на рынок. Все чаще и чаще приходила пьяной. И если ребята спали, она, не стыдясь Евдокима, сидевшего за починкой детского белья, раздевалась до рубашки, босой шаркала по горнице, кухне, выбегала в сени в поисках холодной воды. Напившись, усаживалась против него, оголив колени, и просила махорки. Неумело курила, дымила до слез, а потом принималась тихо жаловаться. Теперь уже о своем, личном горе.

— Обманул, как на базаре, иуда... — Настя охально прищуривала глаза, трепала себя по коленям. — Все одно, говорит, Настюха, жисть пропащая. Убьют — и мужика не спробуешь... Интеллигентный, а под нашу деревенщину подделывался, паразит: язык чесал и целовался по-мужицки. Сам же в лейтенантах ходил. Инженер, если в гражданку вырядить. Слышь, Евдош, запчасти к рациям из тыла возил нам. Ну и привязался ко мне. Слышь! Ты, говорит, почище, поприятнее... Да и сам он красивый...

Ни с того ни с сего Настя вдруг захохотала, и так взрывно, что Евдоким вздрогнул.

— Ребята, ребята... тише, спят они... — слегка тронул он ее за плечо.

Настя, давясь дымом, переходит на шепот:

— Раз мне подружки и говорят: «Ты припугни его, мол, идем в штаб, расписываться полагается после такого». Ну, я и брякни ему. Посулил и больше не приехал. А я и искать не стала. Войне-то конец выпал. Домой захотелось...

Настя задумывается, но ненадолго. Заплевала окурок и снова:

— А ушлый, грамотный был, как колдун... И мужик он сладостный, а только сволочь. Но для тебя он, Евдоша, спаситель. Отвел мою злобу от тебя, теперь бы ему я девять грамм... ох как пустила бы.

— Настась Никифоровна, тебе отдохнуть полагается, — тихонько, просяще говорит Евдоким.

Настя, сдвинув колени, натянула рубаху на них, села строже. На минуту умолкла, попросила еще махорки, не закурив, просыпала ее и ушла спать.

Много выпадало таких вечеров. Забыв, о чем рассказывала раньше, Настя повторялась, нехитро и без цели путалась, но каждый раз выплакивала все, что бередило душу. Чутко воспринимал Евдоким безотрадную болтовню Насти, а утешить-помочь не умел, не знал как. Да и что придумаешь, если у самого на сердце кошки скребут. Уходила спать Настя, а он оставался у привернутой лампы. Курил, молчал, думал. И так долго, пока не позовет заводской гудок. Евдоким заглядывал в ребячью спаленку, поправлял одеяльца на них и уходил на смену. Работал он почти всегда в ночную — больше оставалось времени для детей...

Вдруг как-то Настя пропала. Три дня и три ночи Евдоким бегал по поселку, разыскивая ее. На четвертый люди подсказали — нашел Настю полуживую у одной бабки. Отвез на заводской лошади в больницу. Неделю врачи отхаживали ее. И каждый день у больничных ворот можно было видеть Евдокима с ребятами. А еще через неделю они привели Настю домой, маленькую, бледную и хрупкую, как первый снежок.

Выздоровев, Настя устроилась на работу телеграфисткой. С полгода жила тихо, с заботой о ребятах, о чистоте в доме. Помаленьку у Евдокима стали оставаться лишь мужские дела, и он, помимо завода, чаще ходил на приработки. Грузил на станции уголь, соль, лес, все что приходилось. Уставал до огня в глазах, но зато радовался каждой обновке, какую только удавалось справить ребятам на дополнительный заработок.

Но так все шло до поры. К весне Настя снова дурно заскучала. Все порывалась куда-то уехать.. Попусту злила и пугала ребят, дом называла «адом», а Евдокиму, пытавшемуся заступиться за детей, вдруг грозила:

— Не заласкать тебе сирот, хоть за пазухой носить будешь... Целой жизни не хватит, так и знай...

Ребята, слезливо помаргивая, пялили глаза то на сестру, то на дядю Евдошу, непонимающе и оторопело слушали Настину брань.

Евдоким стоял неподвижно и думал лишь об одном: как пережить очередной взрыв Насти. Она заметно выправилась и, как молодая буйволица, разметывала все, что попадало некстати. Несуразно ругалась и гадко смеялась.

Раз Евдоким не вынес.

— Зачем душу мою бередишь? — шагнул он к ней. — Зачем ребят ранить целишься?.. Мне, мож, пулю в глаза легче, чем измывка твоя... — с комом в горле выговорил Евдоким и отвернулся к окну.

Неожиданный гнев Евдокима не обескуражил Настю. Она как-то даже обрадовалась этому.

— Согнул жизнь нашу, а теперь выпрямить норовишь... Не выйдет! Не дам! Не выйдет! — просто обошлась она и