Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин Страница 45

– Садись с нами! – сказал ей мастер.

Она села на край тахты, не поднимая ног на ковер, словно готовая каждую минуту уйти прочь.

Она не взглянула на Халиля.

Она смотрела, как мастер умело вспарывал дыню; срезав ее концы, как он резал ее вдоль, сперва пополам, точным, сильным взмахом ножа; как вывалил семена, а потом половинку снова вдоль разрезал на две длинные четверти и потом, сеча их поперек, быстро нарезал толстые ломтики, заполнившие весь поднос.

– Это из Черной степи дыня. Кушайте! – говорил хозяин, разламывая лепешку и раскладывая ее ломти вокруг подноса.

– До Черной степи три дня пути! – удивился Халиль-Султан.

– Вам, на арабском коне, – три дня. А земледелец на осле везет эти дыни оттуда сюда неделю. Потому они и редки у нас. Наши самаркандские тоже хороши, да не столь. Эти рассыпчаты во рту, сладостны, душисты. Такие сочные плоды любят сухую степь, где даже и трава до корня иссыхает. И чем суше степь, тем сочнее в ней дыни; чем жарче зной, тем они слаще…

– Да, да… – соглашался с хозяином Халиль-Султан, снова задумываясь о чем-то своем.

– Ну вот… Вы сидите, кушайте. А мне надо пойти докончить работу. Вечером заказчик придет. Я ему делаю бумажник. Он ждет богатой работы. Тиснить велел золотом, вытиснить арабские стихи из книги Абу-Теммама; а книга эта стара, неразборчива, ей лет двести. Но – воля заказчика; он мне и эту книгу принес. Неживые стихи.

– А вы знаете по-арабски? – рассеянно спросил Халиль.

– Наше ремесло требует. Разные бывают заказчики. Мой отец учился арабскому у деда, а я – у отца.

– Да… – рассеянно соглашался Халиль.

– Вы кушайте. Я пойду, а не то к вечеру не кончу.

И они остались вдвоем.

– Я беспокоился, хорошо ли ты провела эту ночь.

– Обидно было, – ответила Шад-Мульк.

– В Синем дворце?

– Ваш дед глянул на меня так, будто я потерянная подкова.

– Не понимаю: как?

– Валяюсь на дороге в пыли, и всякий проходит мимо.

Халиль-Султан несмело улыбнулся:

– Дорогая моя, мимо подков не проходят: они приносят счастье тому, кто их найдет; их поднимают и уносят домой.

– Не знаю, принесу ли я счастье вашему дому.

– Конечно!

– Ваши бабки отнеслись ко мне, будто я индийская обезьяна.

– Опять не понимаю: как?

– У Тукель-ханым ручная обезьяна из Индии. Ее принесли к царице, и она сперва дала ей орехов, а когда обезьяна забила за обе щеки орехи, царица щелкнула ее по носу. Сперва ласкала, потом угощала, а под конец щелкнула по носу и велела убрать.

– Вот как?

– Я никогда не забуду, как они смотрели на меня. Как переглядывались между собой, если я брала их угощенья. А какие лакомства! Раньше я таких не видела. Я даже не знала, что такие есть. Но вино я не пила.

Он внимательно ловил и обдумывал каждое ее слово, с мучительной ясностью видя весь этот длительный пир, длительную казнь, устроенную ей надменными, самодовольными царицами в порицание за дерзостную любовь к царевичу.

– Не пила?

– Нет. Боялась захмелеть. А я хотела остаться трезвее их всех. Там только ваша мать не пила. Она одна меня не обижала. Я брала из ее рук все, чем она хотела меня угостить. Потому что она печальная и несчастная.

– Почему? – с горестью спросил Халиль-Султан, хотя уже подробно знал, почему на том пиру так печальна была Севин-бей.

– Не знаю, – ответила Шад-Мульк. – Но она лучше их всех, этих цариц, сколько б их там ни было… Не будет нам счастья, Халиль.

С болью он вскрикнул:

– Почему?

– Они не отдадут вас мне.

Он сердито ответил, с угрозой:

– Отдадут!

Его брови нахмурились. Глаза замерцали недобрым огнем и сузились; он стал очень похож и на брата своего Мухаммед-Султана, и на деда своего – Тимура Гурагана. Он повторил:

– Отдадут. Мы сильнее их!

– Мы?

– Дедушке шестьдесят пятый год, а мне семнадцатый. Если подождать…

Ее лицо посветлело. Она впервые за этот день взглянула ему в глаза:

– Я подожду. Успокойтесь, Халиль: я подожду.

– Мне, может быть, придется снова уйти в поход. Пройдет год; пройдет два года. Время идет – тебе пора идти замуж. Для тебя два года – убыль. Мне старость дедушки – прибыль. Прибыль сил перед ним. А он один, остальные нам мешать не станут. Да и не смогут помешать.

– Я сказала: успокойтесь. Даже если на это уйдет вся моя жизнь, Халиль, я подожду.

Он ничего ей не смог сказать.

Он протянул к ней ладонь и посмотрел ей в глаза.

Она положила ему на ладонь свою маленькую, крепкую руку.

Не сжимая, бережно держа ее руку на ладони, он долго сидел молча, раздумывая, нет ли еще средств изменить решение деда и повернуть течение своей любви в благоприятное русло.

Она молчала, пока он не встал.

Он встал, вспомнив, что мог понадобиться деду.

Она шла, чуть отстав, но не отнимая у него свою руку, по всей длинной дорожке под виноградными лозами и гроздьями, мимо темных суковатых кольев, до калитки.

Возвращаясь к деду, счастливый Халиль-Султан ехал через базар, и конь его проталкивался через такую суету и оживление, какие в эти полуденные часы даже на самаркандском базаре случались редко.

Среди базарных завсегдатаев, купцов и покупателей, виднелись пешие и конные воины, военачальники, дворцовые старшины – столько всюду толпилось людей и все были столь возбуждены, что даже проезд царевича не прервал их криков и говора. Даже перед ним расступались нехотя и, едва с надлежащими поклонами пропустив его, снова спешили друг к другу, продолжать свои дела.

Под навесами торговых рядов виднелись сотники, окруженные торговыми людьми. Хотя на базар редкие из сотников или тысячников вышли в шлемах, но по косам, свисавшим из-под тюбетеек или высоких шапок, по серьгам в ушах сразу узнавались воины; а окружали их круглые шапки или синие чалмы купцов.

Купцы вели с воинами какие-то споры, взмахивая руками, будто призывали пророка в свидетели, что говорят правду.

В одной из ниш большого караван-сарая длинный, костлявый старик в темном купеческом халате, окруженный несколькими воинами, кричал им:

– Если б был товар, о братья! Если б был!..

В полутьме тесных кожевенных рядов столпилось столько возбужденных людей, что сопровождавшая Халиль-Султана конная стража с трудом расчищала ему проезд, оттесняя народ конями, бессильная перекричать гул говоривших и споривших людей: все толпились среди улицы, а лавки зияли темной пустотой, и на полках в их глубине не было видно никакого товара.

В других рядах оказалось безлюдно и тихо. Купцы дремали возле груд всякой всячины,