Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич Страница 44

Шумно глотнул.

Обожгло.

И в небе все вспыхнуло, обожгло, высветило до дна.

Сделав еще глоток, Иван понял: все, кончился путь. Отныне никогда не видеть ему добрую соломенную вдову Саплину, никогда не знать ничего о думном дьяке Матвееве, не щипать сенную девку Нюшку за высокий бок, не ждать из Сибири неукротимого маиора. Никогда ничего такого теперь у него не будет.

Мысль была, как вспышка. Сразу зажегся. Сразу решил: теперь все, пойду по дорогам. Люди в России добрые. И, не беря ничего, только хорошие сапоги натянув на ноги да накинув на плечи кафтан, с одной почти пустой баклажкой в руках ушел в ночь.

4

Иван сидел на деревянном крылечке трактира, голова болела. Он ничего вокруг не узнавал и не помнил, все казалось странным. Ни дороги рядом, ни возков. Ни лошадей, ни братьев Агеевых. Ни даже страшного господина Чепесюка. Только мнилось, что недавно разговаривал с покойником. Может, и на кладбище, потому как была там яма. Он, Иван, тихо брел по кладбищу и услышал шум в земле. А из ямы комья летели. Иван так и решил: подойду. Если даже выкапывается кто, все равно подойду, поговорю с покойником. И спросил негромко, чтобы не напугать:

– Эй, покойник? Чего делаешь?

Из ямы высунулся испуганный человек. Подстрижен под скобку, аккуратен, в руках лопата:

– А ты кто таков?

– Вот сбился с дороги, – вроде бы объяснил Иван.

– Тогда иди вправо, – сказал человек из ямы. – Аккурат выйдешь в край улицы. Там и кабак.

– Да ты-то что делаешь?

– Известно что. Копаю могилу.

– Да зачем ночью?

– Какая же ночь? Окстись.

А может, и померещилось. С чего бы стал покойник указывать дорогу к кабаку?

Еще помнил, что встретил на околице села древнего старца в клобуке, в черной рясе. Старец сурово взглянул на Ивана, терпеливо месящего грязь заплетающимися ногами, но несколько смирился, когда Иван припал к его натруженной в мозолях руке:

– Благослови, отче.

Старец нисколько не удивился, только спросил:

– Что ж ты, как тать, один, и в лице ни кровинки?

– Жизнью унижен жестоко.

– Чего ж не смиришься?

– Сил нет.

– А почему не спишь?

– Мысли замучили.

– На то воля Божья. Чего удумал?

Сам того не желая (бес тянул за язык), Иван ответил:

– До края света дойти.

– Это куда ж? – опять не удивился старец.

– В Апонию.

– А идешь совсем в другую сторону, – сурово покачал головой старец. – В той стороне Апонии нет. – И спросил: – Зачем тебе в Апонию?

– Знать хочется.

– Это от бесов, – еще суровее предупредил старец. – Желание узнать о том, что тебя не касается, – это и есть пленение бесами.

И потребовал:

– Кайся.

Иван покаялся.

Древний старец долго разглядывал Ивана.

На беглого Иван, конечно, не походил, руки белые, мягкие. Опять же, на плечах немецкий кафтан, хоть и измят, но нов. И сапоги не сбитые. Есть такие барины, что любят в ночь выходить пьяными, а потом много каются. Чего-то такого уж особенного в этом нет, но у Ивана сильно горели глаза. Старец так и решил, что Иван что-то задумал. Благословя, посоветовал:

– В той стороне Апонии нет. В той стороне только кабак. Не ходи туда. Возвращайся к своим. У меня глаза не сильные, но я вижу, что ты не тутошний. Не ходи в кабак, плохой здесь кабак.

Иван кивнул и послушно спросил:

– Почему плохой?

– А потому, что место нехорошее, – сурово объяснил старец. – Село большое, зовут Верхово. По понедельникам и пятницам большие базары, оттого в кабаке много продается вина.

– А сегодня какой день? – безнадежно спросил Иван.

– Пятница, – еще суровее ответил старец. – Ты не ходи в кабак. Там тебя оберут. Там всех обирают. Такое место. Как вертеп. Там ни один целовальник подолгу никогда не мог усидеть, почему-то у всех является недобор в деньгах, а в вине большая усышка. И каждый жалуется, будто ночью является кто-то в кабак и цедит без спросу вино из бочек. А один целовальник догадался – зажег свечу и увидел карбыша, кикимора такого, который сердито отбегал от огня и от бочки в дыру, прокрученную в полу. Это совсем всех напугало. Кому ни предлагали после такого дела кабак на откуп, никто не берет. Даже вот даром предлагали, никто не осмеливался.

– А сейчас?

– Сейчас нашелся один безбожник, – древний старец посмотрел на Ивана и строго положил Божие знамение. – Отдали кабак одному пьянице и моту. Ты туда не ходи. Этого целовальника не раз штрафовали. Он нездешний. И фамилия у него нездешняя, – старец сплюнул остатками сохранившейся в нем слюны. – Похабин. Вот какая фамилия. А какое имя, даже и не знаю. Может, нет у такого плохого человека имени.

– А карбыш? Ну, этот кикимор. Он как? Приходит к Похабину?

Старец кивнул:

– Говорят, в самую первую ночь пришел. А этот Похабин хорошо приготовился. Поставил на стол сальную свечу, положил рядом с лавкой вострый топор…

– Выпил, наверное, – с надеждой подсказал Иван.

– Он не может не выпить, – еще раз сплюнул древний старец. – А ночью услышал – впрямь кто-то цедит вино. Зажег свечу и прямо нарвался на карбыша. Даже занес над карбышем топор, а карбыш ласково говорит, давай, дескать, мужик, лучше выпьем вместе…

– И выпили? – с надеждой спросил Иван.

– Да, наверное, и сейчас пьют, – строго предупредил старец, перекрестясь. И опять предупредил: – Ты не ходи в кабак. Там место плохое, и люди плохие. Этот Похабин, да вор Мишка Серебряник, да бывший мельник Кончай. У него изба топитца, а он сидит в кабаке.

– Ты вот тоже хорош, – вдруг не согласился Иван. – Мне-то до всего этого какое дело?

Вот и сидел теперь на крылечке плохого кабака, мысленно представляя, как войдет сейчас, как неторопливо обожжет глотку первым глотком ржаного винца, как постепенно растает в сердце тревога, отпустит сердце. Старец вроде сказал, что мужики в селе, в общем, хорошие. Как не посидеть с хорошими мужиками, они ведь в России везде хорошие, мало ли что темные? Их жалеть надо. Как с ними не поговорить о своей мечте – идти на робких апонцев или не идти, оставить робких в покое?

В кабаке пойму, подумал.

Крикнула кукушка в лесу.

Прислушался. Ну? Сколько мне жить?

Насчитал двести три раза и плюнул. Чокнутая кукушка!

Собравшись с силами, вошел наконец в трактир.

Крепкая изба на погребе, на дверях крючки железные. На стойке бочка в пять ведер, латунное военное ведро. Обычный кабак, изба питушная, ничего в ней святого, кроме как в углу образ пречистыя Богородицы казанской. Ну, еще стол дубовый, очень большой.

Обрадовался.

На лавках сидели за столом несколько мужиков. Гулящие, видно.