Росстани и версты - Петр Георгиевич Сальников Страница 44

Евдоким согласно качнул головой.

— Вашего шинельного народишку перебывало в избе до гибели, а вот штоб по чести заплатить — нет. За фатеру, я говорю... А ты как за всех... Дай бог тебе здоровья!

Старуха засуетилась от нечаянной радости, не зная что делать и что сказать еще.

— На-ка, сунь за божницу, на полочку, — уже по-свойски попросила она Евдокима, передавая деньги. — Черные дни, они не все прошли. Ох, не все...

Скоро вместе со всеми Евдоким сидел за завтраком, словно в своей семье. Ели пшенный кулеш, сготовленный Зиной, старшей девочкой, пили чай с солдатскими сухарями и сахаром.

Евдоким остался жить в этом доме. Не уехал он ни через неделю, ни через месяц...

3

Так, день за днем, неделя за неделей, начала вязаться-плестись цепочка нескладной жизни списанного солдата. Работу Евдокиму не пришлось искать. Она сама его находила. Мужицких рук не хватало: ни на заводе, который имелся в поселке, ни в окрестных колхозах. На первых порах находилась такая работа, что не пускала его дальше дома и улицы, где он теперь жил.

Из дома в дом переползал слушок, что на слободе мужик объявился, солдат пришел с фронта. Шли к нему с делом, и по пустякам шли. Перво-наперво спрашивали: не встречал ли случаем на фронте их мужей или сыновей. Но, узнав, что Евдоким человек дальний и случайно объявившийся здесь, просили о другом: залатать крышу, окно застеклить, самовар запаять или ведерко починить, печь подправить, а то и гроб сколотить для покойника. Нужный инструмент несли ему сами бабы, у кого что осталось от мужей. Не умел и не мог отказать Евдоким. Делал не все хорошо и ладно, потому платы за труд не просил. Но люди, отрывая от своих ртов, несли кто что мог: краюшку хлеба, стакан соли, а то муки или денег. Не отказывался — полуголодными галчатами увивались возле него ребята, к которым завернул Евдоким с фронта.

Но так жить не привык он. Ушел Евдоким на здешний завод. И на заводе рады ему, но какую работу дашь бывшему землепашцу? Ни станков, ни машин не знал он. Устыдился и попросился кочегаром в котельную. Учиться на кочегара недолго пришлось. И с каким упоением он принялся за настоящую работу! Когда нужно было, по две смены выстаивал.

Но даже двойного заработка не хватило бы, чтоб накормить, обуть, одеть ребятишек и старушку, как-то держаться самому. В свободное от смены время бежал Евдоким в ближний колхоз, там он — рыба в воде. Пахал, сеял, ходил за лошадьми, рассчитывая, что по осени принесет в дом лишний пуд хлеба. А временем, когда убавлялась работа в колхозе, удил на реке рыбу. В ближних лесах грибные места поразыскал, летними утрами приучил ребят бегать туда за грибами и ягодой.

И вся слобода стала радоваться, что Анютины сироты вдруг слегка засветились глазками, чистенькими платьицами, поигрывать стали на улице...

Светлее становилось и на душе Евдокима. Чуял он близкую солдатскую радость — конец войны.

Пришел тот день! Пришел по праву, но вроде бы нежданно. Так много счастья и горя — вместе — было в том празднике, что и не верилось в то земное человеческое чудо.

Всей слободой двинулся народ на тесную площадь поселка, чтоб как-то сообща порадоваться и наплакаться на это свершившееся чудо. В нескладной людской колонке шагал туда и Евдоким. Васятка на руках, медалями дяди-солдата поигрывает. Близнецы Оля с Галинкой за «бутылки» армейских галифе держатся — тоже идут, свободно идут, будто с родным отцом. Зина, та по-взрослому с подружками впереди шагает, с алой косынкой на плече.

Шумно и слезно на площади. С наскоро сколоченного помоста горячо неслись речи. Выступали от власти и от солдаток, говорили пионеры, и лезли на помост с костылями инвалиды, вернувшиеся с фронта. А когда потребовался голос от заводских, затолкали в бок Евдокима свои рабочие:

— Фронтовик ты, Евдоким Ефимыч, тебе и говорить от нас.

— Валяй, валяй, Ефимыч, право у тебя сегодня такое...

Зарделся в неловкости Евдоким, а делать нечего — чуть не на руках внесли его рабочие на помост, вместе с ребятами внесли.

Постоял, помялся Евдоким, а сказать и слова не смог — сердце зашлось.

Да и зачем слова, если у него все на виду — за самого счастливого приняли, даже кто-то цветы бросил к сапогам Евдокима.

— На батю-то похож как, счастливый, — шепчет одна из женщин о Васятке.

— Вылитый! — поддерживают ее другие.

Не слышал того шепота Евдоким...

Идя вечером на смену, Евдоким сладко подумал: кончился и его фронтовой срок; скопит деньжонок — и в дорогу, к себе на Алтай.

А вернулся со смены, бабка расстроила планы, поломала их, собравшись помирать.

— Хватит, солдатик родимый, сполна пожила-помучилась я, бог на покой зовет.

Сказала так, будто на базар или в церковь надумала. Засобиралась торжественно: что надеть на нее надо будет, подала Евдокиму; наказала, кого из старух позвать, в какой деревне найти попа для похорон. Квартирные платить Зине велела...

После смерти бабки ребята еще сильнее привязались к дяде Евдоше. Остался Евдоким и дальше жить в этом доме. А насколько остался, он и сам не знал в ту пору...

Ночная муть на востоке была уже слегка разбавлена зорькой, когда Евдоким, сдав дежурство по кочегарке, вышел из котельной. Усталый, приморенным взглядом посмотрел он на дорогу, что вела из проходной в поселок, на просветлевшую реку, на небо. Небо, с каждой минутой набирая высоту, сбрасывало звездное крошево, ровнело и сулило погоду, уже летнюю, без майских дождей и рос.

Евдоким нехотя побрел к дому, а не на реку, как делал обычно в такой час. Какой-то негодяй прошлым утром снял, изломал и порвал кубарики с вентерями, которые ставил Евдоким с вечера на шумливых перекатах. Не пуды вытаскивал, а десяток-другой пойманных плотичек да голавликов не делали его богатым. Но от голода уберечь ребятишек помогали. На этот раз Евдоким шел с пустыми руками. Сегодня не забежит на рынок сменять лишнюю рыбешку на соль, на фунт-другой пшена или на кувшин молока. Сегодня он не накормит досыта ребят.

Ни с чем возвращаться тяжко. Дойдя до железнодорожной насыпи, Евдоким присел отдохнуть. Лениво так, с неясной, но больноватой завистью