Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 4

Обратно в карету пришлось забираться окоченевшими, в сыром, не просохшем на майском солнце платье и босиком, поскольку ступни были замотаны бинтами, которые смочили маслом. Служители в больнице Святого Духа не один час извлекали из нашей кожи шипы – крошечные, черные, словно перец, крупицы, – а моя мать целую неделю попрекала мужа. Что за безумие обуяло его эксцентричный разум? Как ему вообще могло взбрести в голову тащить девочку в Санта-Северу? А главное, что, кроме разбитых ног и жара, я от всего этого получила? Но мы с отцом знали, что возможность увидеть останки кита того стоила. За двадцать один год, что мы прожили бок о бок, между нами не случалось разговора столь глубокого, как тот, на пляже.

Теперь зуб кита здесь, на моем столе. Все прочее мне пришлось оставить, но от него я бы не отступилась никогда. Ни запаха, ни цвета он больше не имеет. Остатки щетины выпали, в поры просочилась пыль, окрасив их пепельной патиной. Я гляжу на него каждый Божий день. Отец покинул меня почти шестьдесят лет назад. Книгу с его портретом я давно подарила и уже не помню ни голоса, ни черт. Но мне бы очень хотелось рассказать ему, где бы он ни был, что я тоже сдержала обещание.

Краеугольный камень

Обо мне никто не знает. Само мое имя покоится на глубине трех пядей, под толщей земли, запечатанное в сердце холма, именуемого Монте-Джано, «горой Януса». Двуликий Янус – бог порога, начала и конца, покровитель этого города. Хотя, родись я в другом столетии, он мог бы стать повелителем и моей судьбы. Одинокий холм, где вечно гуляет свежий морской ветер, стоит на отшибе, не на том берегу реки – и все-таки господствует над Римом. Однако любили мы его не только за это. «Знаешь, друг мой, – сказал мне как-то аббат[6], – с этой высоты я каждый вечер, в час заката, наблюдаю, как тьма незаметно, мало-помалу, стирает все, что составляло красоту Рима. Купола, сады, дворцы, площади, башни, фонтаны, колокольни, кресты – все исчезает, как сон. И я наконец смиряюсь с утраченными иллюзиями».

Мое имя выбито на свинцовой пластинке изящным шрифтом античных монументов. Октябрьским утром рабочие заложили его в фундамент. Закладка краеугольного камня – церемония торжественная и вместе с тем радостная, вроде крещения. Никому и в голову не может прийти, что начало и конец всегда идут бок о бок, что каждое свершение подразумевает возможность неудачи: как успеха, так и провала, триумфа или катастрофы. А временами и того и другого.

Но тогда я всего этого еще не понимала. Сердце пустилось в галоп, во рту пересохло от осознания себя одновременно и матерью, и крестницей, и крестной. Там, где другие видели лишь гигантскую яму – и гору рыхлой земли с торчащими пучками выдранных корней, – я уже воображала террасу с фонтаном, балюстраду на резных столбиках, статуи и фасад, в окнах которого отражаются солнечные лучи.

Карета остановилась на самом краю участка. Откинув шторку, я увидела, что все уже собрались. Чуть в стороне, под навесом для каменотесов, сгрудились вокруг мастера рабочие; а на краю котлована расположились аббат, худой и долговязый, как предзакатная тень; его секретарь в роговых очках; стайка священников в одинаковых черных рясах, развевающихся на ветру; адъютант губернатора в шляпе с перьями; настоятель близлежащего монастыря Святого Панкратия; посол в кудрявом парике и с лихо закрученными усами, окруженный свитой ливрейных юнцов. Под перголой недвижно дремали лошади; лишь хвосты их лениво вздымались, отгоняя слетевшихся на виноградные грозди ос.

Когда стремянный распахнул дверцу и я выставила туфельку на подножку, ропот вдруг резко стих. На площадке воцарилась недоуменная тишина. Меня каменщики доселе не видели и потому строили на мой счет самые сумасбродные гипотезы. Их воображение неслось вскачь от одного лишь слова «архитекторша». Должно быть, считают меня молодой и красивой, усмехнулась я. Впрочем, вуаль, скрывающая лицо, все равно не позволит им этого удостоверить.

«Можем начинать, синьора?» – спросил подошедший мастер. «Начинайте, мастер Бераджола. Или вы ждете другого архитектора?» – ответила я самым легкомысленным тоном: иного он не воспринимал.

Мастером был угрюмый, молчаливый, сдержанный ломбардец. Его суровое лицо цвета выгоревшей на солнце кожи ровным счетом ничего не выражало. Мне он повиновался по обязанности, поскольку назначен был моим подчиненным. Аббату пришлось черным по белому прописать это в договоре, чтобы избежать споров и недоразумений. Ломбардец согласился – боюсь, не слишком охотно. А может, у него просто недостало воображения оценить последствия своего поступка.

Бераджола махнул рабочим. Один из них, нерешительно приблизившись, взял кельму, макнул ее в ведро с раствором и закрепил пластинку на камне. Монсеньор аббат всыпал в бадейку с водой щепоть соли, потом плеснул в котлован, чтобы придать зданию устойчивости. «Adiutorium nostrum in nomine Domini, qui fecit coelum et terram[7], – произнес он, осеняя котлован крестным знамением. – Exorcizo te, creatura salis, per Deum vivum, per Deum verum, per Deum sanctum»[8]. Мастер вложил мне в руки камень – идеальный параллелепипед с кипенно-белыми ребрами. Вот бы ощутить его шероховатость… Но увы, я была в перчатках. Краеугольный камень моей жизни оказался на удивление легким. Держа его в раскрытых ладонях, словно приношение, я поняла, что пластинка с надписью – того же размера. Впрочем, долго камень у меня не задержался, перейдя, как велит обычай, к его превосходительству послу Франции. Тот и сам был не рад подобной чести, но, будучи самой важной из присутствующих персон, избежать ее никак не мог. Он был несколько удивлен, что камень ему протянула именно я: согласно ритуалу, это должен был сделать архитектор будущего здания. Похоже, о том, что архитектором буду я, аббат ему не сказал. Посол постарался избавиться от этой обузы как можно скорее, словно камень жег ему пальцы. Кто-то из свитских бережно отер вельможные перчатки платком.

Изготовил пластинку литейщик из Борго. Это традиция, которая тянется еще с библейских времен и, надеюсь, забудется нескоро: непременный искупительный обряд. На стройках поскромнее такие таблички делают из обожженной глины, на более важных – высекают из мрамора. Но мраморная плита сразу напомнила мне о надгробном камне, вроде тех, что Рим исторгает из своего чрева всякий раз, как винодел ведет борозду под новую лозу, а крестьянин вспахивает поле. Некрополи прошлого не дают покоя городу живых. Я же всегда предпочитала металл и потому выбрала свинец: в конце концов, таблички с проклятиями, которые в древности бросали в колодец нимфы Анны Перенны[9], тоже были сделаны из свинца.

Об этом мне еще в детстве