Случилось нечто невиданное - Мария Даскалова Страница 39

— Да кто же жалеет противника на войне, — тихо произнес офицер рядом с Казарским, удивленный высказыванием адмирала.

— И все же прежде всего адмирал остается человеком, — шепнул Казарскому капитан-лейтенант Колтовский, восхищенный человечностью командующего. — Он не принял более легкого варианта — сжечь или потопить вражеские корабли, а решил пленить их вместе с экипажами.

Казарский слушал адмирала с тревогой. Кутузов так и не появился. «С ним что-то случилось?» — подумал капитан-лейтенант. Адмирал продолжал говорить. Он познакомил офицеров с предстоящими задачами флота, сказал, что захват вражеской флотилии есть только одним из шагов на пути к овладению столь могучей крепостью с многочисленным гарнизоном. Также он напомнил всем, что не исключено появление целого турецкого флота, да и турецкая армия поспешит к Варне, так как Порта вполне понимает важное военное и стратегическое значение этой черноморской крепости.

Наконец, пришло время для вручения наград. Казарский был уже убежден, что с Юрием случилось что-то плохое. Адмирал начал называть имена. Командиры абордажных команд по очереди подходили к нему.

Казарский посмотрел недоуменно на своего приятеля Колтовского:

— Видел ли ты Кутузова?

— А ты не знаешь? Он в полевом лазарете. Говорят, что он сильно изранен.

Сдержанный и волевой Александр Иванович побледнел. Он не ожидал самого плохого.

Адмирал произнес имя мичмана Кутузова. Тот был награжден за храбрость орденом Святого Георгия. Кто-то из стоявших рядом негромко произнес: — Уж не посмертно ли?

Собравшиеся в салоне начали расходиться. Командир корабля «Норд Адлер», разговаривая с Колтовским, заметил, что эту славную операцию будут изучать, и она займет заметное место в боевой летописи русского флота. Александр Иванович двигался в толпе офицеров, но не слышал ведущихся вокруг него разговоров. Все его мысли были заняты одним: надо поскорее увидеть Юрия, помочь ему чем-нибудь.

— Саша, вернись, — донесся до него голос Колтовского. — Тебя зовет адмирал.

На другой день бриг Казарского покинул рейд Варны и направился в Николаев. Он получил приказ сопровождать транспорт с ранеными и больными воинами сухопутного отряда. «Соперник» также вез почту и приказы адмирала его заместителям в Николаеве. Среди больных и раненых на борту брига был и тяжело раненый мичман. Находясь без сознания, он ничего не видел, ничего не чувствовал, и даже не страдал от полученных ран. Только одна пульсирующая жилочка на виске показывала, что он еще жив. Эта жилочка давала надежду Александру Ивановичу.

Он был всецело охвачен мыслью, что если приведет свое судно скорее в Николаев, то мичман будет спасен. Изредка покидая шканцы, он спускался в кубрик, где разместили раненых, садился подле койки своего друга и с болью в сердце всматривался в его лицо. Казарскому хотелось растормошить его, привести в чувство, влить в него свои жизненные силы, придать ему волю к борьбе. Но мичман, казалось, уже разорвал все связи с жизнью.

После долгих колебаний Александр Иванович прочитал недописанные Юрием письма. Письмо к матери, решил он, он отправит немедленно, добавив в него, что сын ее ранен, но не опасно. Письмо Софье Петровне он доставит лично. Казарский знал, что те регулярно переписывались. Но были ли между ними глубокие чувства? Этого он не знал. Александр Иванович хорошо знал своего младшего приятеля, и сильно сомневался, что тот был готов к постоянной привязанности. Беззаботный, относившийся ко всему с завидной легкостью, он и к любви относился несерьезно. Капитан-лейтенант позволил себе прочитать письмо, адресованное Софье, стараясь понять, как та воспримет ранение мичмана. Кроме хроники событий и выражения надежд на успех при Варне, в нем ничего больше не было.

Здание госпиталя в Николаеве было построено недавно, но уже в начале войны оно переполнилось больными и ранеными, они лежали даже в коридорах. Больных и раненых, прибывших из Варны, кое-как разместили для осмотра их главным врачом. День уже клонился к концу, и кроме дежурного врача — молодого, только начинавшего врачебную практику — и одного пожилого, еле передвигавшегося фельдшера, в госпитале никого не было. С большим трудом Александр Иванович смог поместить мичмана в комнату, которая перед войной была, вероятно, служебным помещением — узкую, длинную, с небольшим оконцем, выходившим на северную сторону. Там уже лежали два офицера. Поставили туда и третью койку. От прапорщика, раненного при Браиле, шел тяжелый дух гниения. Другой, поручик с ампутированными ногами, тут же рассказал, как он на позиции под Анапой глупо пнул залетевшее турецкое ядро. А то возьми да взорвись, оставив несчастного без ног. Раненый мрачно шутил сам над собой. Он уже свыкнулся с мыслью, что стал калекой, и обещал приглядывать за Юрием. Александр Иванович расстроился — его другу требовалась немедленная помощь, а получалось, что он получит ее только на следующий день. И если тот умрет этой ночью, то получится, что он зря торопился, и лучше бы было оставить его в полевом лазарете. Казарский поспешил поискать помощь Карла Христофоровича.

— Александр Иванович? — изумленно воскликнула Софья Петровна. Только что срезанные цветы выпали из ее рук, и прямо по клумбе она бросилась к нему. — Но что с вами? Уж не больны ли вы?

Длительное утомление сказалось на обличии капитан-лейтенанта. Наполненные тревогами бессонные ночи отразились глубокими тенями на его бледном лице.

Услышав тревожные возгласы Софьи, из дома выскочили Клавдия Ивановна и Карл Христофорович. Дорогого гостя проводили в просторную гостиную, окружили его вниманием и заботой. Узнав о том, что привело его сейчас к ним, они были потрясены плохой вестью.

— Какое несчастье! Ах, какое несчастье…

Клавдия Ивановна растерянно повторяла эти слова. Карл Христофорович почти бегом накинул летний пиджак и, выходя, сказал, что главный врач — его добрый приятель и не откажется немедленно заняться мичманом. Софья Петровна опечалилась, глаза ее наполнились слезами. Успокоившись, что его друг попадет в хорошие руки, Александр Иванович опустился на удобный диван. Все здесь было ему близко и понятно. И нарядные занавески приятных цветов, и стол со скатертью, вышитой самой Клавдией Ивановной, и слоник черного дерева, и кукла-балерина, вся в кружевах. Казалось ему, что он находится в своем родном доме. Устало, как бы в полусне, он приглядывался к Софье Петровне. Ему хотелось сказать вслух те сокровенные слова, которые хранились в глубине его сердца. Хотелось протянуть руку и коснуться ее, вдохнуть свежий аромат длинных русых волос…

На другой день «Соперник» готовился выйти обратно