Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин Страница 37

на полу, в проходной галерее, и поэтому не пошел к женам, пировавшим по случаю приезда Севин-бей, а ушел в тихую комнату, сел у окна, велел подать вина и смотрел на погружающийся в голубую мглу Самарканд, где лишь вершины деревьев еще пылали закатом над плоским простором города, над потемневшими карнизами мечетей, дворцов, караван-сараев.

Выпив чашку густого красного вина, он позвал Мурат-хана и велел передать великой госпоже, что ждет сюда Севин-бей.

Сарай-Мульк-ханым вошла, разгоряченная пиром, разговорами и вином, но, взглянув на лицо мужа, быстро оправила платье и покрывало, чтоб складки легли строже и проще.

Севин-бей осталась такой же, как днем, – видно, все это время ей было не до пира, не до разговоров.

– Благополучно доехала? – спросил Тимур.

– Благодарствую, отец. Даже не видела дороги.

– Что с тобой?

– Со мной меньше, чем с вашим сыном.

Рука Тимура дрогнула, лицо поднялось.

– Что с ним?

– Берегитесь его, отец!

Пальцы старика хрустнули, так крепко он сжал кулак.

– Что с ним, спрашиваю!

– Он одичал. Он все разрушает. Он всех ненавидит, кроме тех, с кем пьянствует. Он замышляет против вас, отец!

– Нет! – твердо возразил Тимур. – Ты что-то путаешь.

Сарай-Мульк-ханым участливо предложила ей:

– Ты, может, сперва отдохнула б с дороги?

Но Тимур прервал жену:

– Молчи! Не твое дело.

– Я, отец, не от дороги устала. Меня измучил ваш сын.

– Поссорились?

– Он все разрушает, отец!

– Давно?

– Третий год он нездоров. Упал с лошади, ударился головой – и началось.

– Расскажи.

– В Султании он велел разрушить тот прекрасный дворец, который вам нравился. Я спросила: «Зачем?» Он сказал: «Там замурованы сокровища, я их искал». Никаких сокровищ не оказалось. Но я ему поверила. Вдруг в Тебризе он приказал развалить гробницу Рашид-аддина, историка, а кости его приказал вынести и закопать на еврейском кладбище. Я опять спросила: «Зачем?» Он ответил: «Этот негодяй непочтительно писал о мусульманах». Я сказала: «Вы любите читать историю; разве там есть подобные поступки?»

Тимур переспросил ее:

– Он любит читать историю?

– Он приказал, чтобы ученый Наджм-аддин перевел для него с арабского сочинения Ибн аль-Асира. И хорошо вознаградил переводчика, а книгу бережно хранит.

– Вот как? Дальше…

– Тогда он вдруг крикнул: «О моем отце говорят, что он создает прекрасные здания. Я хочу, чтобы обо мне говорили, что я ничего не создал, но разрушил лучшие здания мира». Я сказала: «Ваш отец создает величайшее государство». Он ответил: «А обо мне скажут, что величайшее государство отца разрушил его сын мирза Мираншах. И прославят не отца, а меня, потому что разрушать веселее!» Я сказала: «Не следует так поступать!» Он расхохотался, а потом вдруг кинулся на меня, выхватил нож…

– Он не посмел бы!.. – крикнул Тимур, вскакивая, глядя на сноху округлившимися глазами.

Но сдержал себя и, не веря ей и от этого успокаиваясь и желая успокоить ее, покачал головой:

– Нет, он… Не осмелился бы. Я его знаю: смелости в нем нет!

– Отец!

Тимур уловил и попрек, и скорбь в этом слове и подошел ближе.

Она торопливо распоясала верхний халат; распахнула нижний халат.

– Смотрите!

Тимур отступил, не сводя глаз с ее рубахи.

– Я не снимала ее, отец, всю дорогу. Я спешила показать ее вам.

Изрезанная ножом, густо запятнанная засохшей кровью, ее рубаха дрожала перед глазами Тимура.

Брови старика опустились к глазам. Глаза потупились. Он безмолвно стоял, сразу осунувшись, тяжело думая о чем-то.

Севин-бей нетвердой рукой пыталась завязать тесьму халата, но зеленая кисточка мешала ей затянуть узелок.

Сарай-Мульк-ханым запахнула ее халат и обняла сноху.

Старик отошел от них, опустился около окна, прижал ладонь к глазам и заплакал, тяжело содрогаясь.

Только правая, сухая рука оставалась безучастной и беспомощной.

Он сидел один в темноте, около окна.

Он знал, что Мираншах безумствует в странах, доверенных его разуму: об этом рассказал гонец, об этом сообщили проведчики. От других людей было известно, что в Иране и в Азербайджане народ осмелел. Неизвестные люди нападали на воинов, приходилось усиливать охрану караванов, проходящих через эти земли на Самарканд. Распустились и бесчинствовали приятели Мираншаха, забывая об их долге укреплять власть в покоренных странах; налоги, взысканные с земледельцев, попадали не в казну, а в сундуки приближенных Мираншаха, а сам он пьянствовал, охотился, расширял и украшал свой гарем, опустошал казну государства. А за спиной у Мираншаха безбоязненно и безнаказанно хозяйничает осман Баязет с очень большим, с очень крепким войском.

В Герате властвует другой сын Тимура, отец Улугбека, Шахрух. Этот не пьет вина, не любит охоты и столь послушен своей жене Гаухар-Шад, что даже гарем свой не расширяет. А ведь Шахруху нет еще и двадцати пяти лет! Он предан благочестию и наукам. Пять раз в день он перед всем народом выходит в мечеть на молитву, а в остальное время читает книги Или ведет душеспасительные беседы с благочестивыми людьми. Он ничего не берет себе из государственной казны, но и обогатить эту казну не стремится, а мог бы: у некоторых из его соседей можно было бы кое-что добыть. Деньги он тратит на покупку книг, окружил себя переписчиками книг, художниками, украшающими книги, ханжами, дервишами, какими-то сирийскими шейхами, блюстителями мусульманских истин. А делами государства занимается его жена, Гаухар-Шад, мать Улугбека, – своенравная, беспокойная дочка спесивого, заносчивого Гияс-аддина Тархана.

Народы, подвластные Шахруху, – персы, афганцы, белуджи – все они позабыли, что Шахрух не ими возведен на царство, а поставлен Тимуром; забыли, что земли их – лишь частица великой державы Тимура.

«Благочестивый мальчик!» – думал Тимур о ненавистном Шахрухе, сжимая губы, сощуривая глаза.

«Надо напомнить дерзким о своей силе. Опустошить земли Баязета. Разорить там базары и купцов, чтоб не мешали торговать купцам Самарканда. Надо срыть крепостные стены в османских городах, чтоб не лелеяли опасных надежд. На непокорных надо навести ужас!»

«Но всех надо застать врасплох. Иначе каждый вздумает сопротивляться, с каждым понадобится борьба».

«Надо поход готовить втайне, всех обмануть, напасть внезапно, всех застать врасплох!»

Надо спокойно подумать, надо рассчитать, какую из дорог выбрать – прямую ли через Мираншаха, чтобы весь Западный Иран и все земли Закавказья, отданные Мираншаху, привести в порядок. Или обмануть Баязета, пройти на юг, проверить дела у Шахруха и оттуда, резко повернув к западу, быстрыми переходами навалиться на зазевавшегося Баязета. Дорога через Мираншаха прямей, через Шахруха – намного длиннее. Но иногда самый дальний путь бывает самым коротким к победе.

Но покоя, чтоб все обдумать, не было. Весь этот день, одна за другой, обжигали его досада за досадой.

«Халиль, упрямец, посмел возражать. Из-за девки посмел спорить с дедом! Его девка говорила противные слова о сокровищах. Ее тут же раздавить бы, но тогда слух о ее дерзких ответах разнесся бы по всему городу,