А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин Страница 3

Флинт, в отличие от Митяя, за дозой следил до поры до времени, старался закусывать жирным салом и горячей картошкой. Но в какой-то момент голова начала гудеть, перед глазами пошли синие круги, язык уже слушался плохо и замутило так сильно, что он на ватных ногах еле-еле доплелся до двери, бросив через плечо: «Я воздухом подышу…»

Выворачивало Флинта долго. Деревенский первач в таких количествах никому на пользу не идет. Мучительно думал о том, как возвращаться домой. Сам себя уговаривал: сейчас отдышусь, продышусь, все будет нормально. После очередного выворота дошел до колодца, благо был недалеко, и стал пить прямо из ржавого ведра, которое одиноко моталось, прикрученное проволокой к вороту. Колодезная вода сначала обожгла, но потом тепло разлилось где-то внутри. Флинт опустился на траву и задремал. Очнулся оттого, что кто-то теребил за плечо. На улице уже стемнело и стало прохладно. Он почувствовал холод, зубы начали стучать. Флинта трясло. Он открыл глаза, перед ним стояла Нинка. Она улыбалась и протягивала стеганую куртку огромного размера.

– Пойдем, студент, чего разлегся здесь? Замерзнешь, а мне отвечать. Слабые вы, городские.

Флинту стало стыдно, картина попойки с трактористом встала перед глазами.

– Я это, если что… Поеду, наверное… Который час сейчас?

– Куда ты поедешь? Из нашей глухомани сейчас только пешком. Куда ты в ночь-то? Пошли, уложу тебя куда-нибудь.

В доме Флинт окончательно пришел в себя только после кружки горячего чая. Они сидели с Нинкой в небольшой кухне, но храп хозяина отчетливо доносился из соседней комнаты.

– Нин, я здорово напился, да? – робко спросил Флинт.

– Бывает и поздоровей. Я тут за два года такого насмотрелась, словами не расскажешь – кино снимать надо. Ты случайно кино не снимаешь?

– Не снимаю. – Флинт поймал себя на мысли, что уже не стесняется хозяйки. Теперь ему как будто уже не нужно было оправдываться, все стало ясно. – А почему за два года?

– Потому что живу с этим боровом уже два года, – Нинка посмотрела в сторону, потом вздохнула. – Зачем, блин, с ним живу, сама не понимаю. Правду, что ли, говорят, что судьба такая.

– Ну не знаю, – сказал Флинт. Он не знал, как поддерживать разговор о нелегкой Нинкиной доле. Да и не хотелось развивать эту тему. – А Митяй того? Спит? – зачем-то спросил он.

– Того. Спит, – ответила Нинка с усмешкой. – Теперь вся эта катавасия продлится дня три. Запойный он.

Богатая закуска со стола исчезла, только кусок ржаного каравая лежал под льняной салфеткой. Флинт оторвал ломоть хлеба и запил горячим чаем.

– А ты откуда здесь вообще взялся? Что тебе в нашей деревне понадобилось?

Флинт начал объяснять свои странности сначала медленно, подбирая слова, потом разошелся, как будто они были знакомы сто лет. Потом рассказал про прадеда, потом они уже вместе начали хохотать над семейными легендами. Нинка налила себе чаю, в комнате потеплело. Со стороны могло показаться, что они старые приятели, давно не виделись и встретились поболтать за жизнь.

Нинка поднялась, включила настольную лампу и погасила верхний свет.

– Так лучше? – спросила, как будто Флинт о чем-то ее просил.

– Ага. – Глаза у него слипались, голову тянуло вниз. Ситуация была неловкая: не мог же он попросить ее уложить его спать. А Нинка будто проверяла его на прочность, пристально смотрела и задавала вопросы.

– А Флинт – это чего такое?

– Ну так, навроде прозвища. Мне пацаны его в универе дали. Я привык уже, кажется, что настоящее имя.

– Мудрено. У нас так собаку бы назвали.

В этот момент, словно почувствовав, что речь зашла о собаках, залаял цепной дворовый пес.

– Пришел, что ли, кто? – спросил Флинт.

Нинка посмотрела в окно:

– Сборщики опять пришли, на ночь глядя. Ой, как надоели они! Повадились, будто им медом здесь намазано.

– Какие еще сборщики? – не понял Флинт.

– Ну барахольщики. Ездят по деревням, собирают всякий хлам. Старые вещи, книги, иконы. – Нинка накинула платок на голову. – Пойду их провожу вон. Митька им на прошлой неделе старую материну машинку продал и пообещал с три короба, вот и ходят теперь. Надоели.

Нинка вышла в сени, Флинт облегченно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Дело шло к тому, что он просидит с неутомимой хозяйкой до утра. Надо вздремнуть хотя бы минут пять, пока она разбирается с заезжими старьевщиками.

Проснувшись, он сначала не мог понять, где находится. Нинка спала рядом, обняв его мягкой рукой. В окне едва занимался рассвет, но еще светила луна, Флинт увидел, как Нинка улыбается во сне. Она была в ночной рубашке, а ее полная грудь упиралась ему в плечо. Он осторожно поднялся на руках. Джинсы и майка были аккуратно сложены тут же, на стуле. «Сколько же сейчас времени? – подумал Флинт. – Часа четыре уже есть?» Оделся, прошел в кухню, где-то здесь должен быть рюкзачок с вещами. Вот он, вроде все на месте. Бесшумно на цыпочках пошел в прихожую, но тут за спиной раздался Нинкин голос:

– Там, на столе, я пирожки с утра разогрела. Возьми, в дороге съешь, студент. Пса я со двора увела, не боись, – а потом как-то мягче, даже с улыбкой: – Хороший ты какой!

– Спасибо, – растерянно сказал Флинт. Взял со стола теплый сверток и хлопнул дверью.

Та летняя поездка в Вознесенское ему запомнилась хорошо. Флинт потом полдня медитировал, чтобы восстановить ее по минутам. Сельпо, Митяй, ночь с Нинкой. Что же между ними было? Этот вопрос ему покоя не давал, ну не помнил он ничегошеньки, что было с момента, когда он заснул за столом, а проснулся в постели с хозяйкой. Словно вырубили у него память именно на этом месте. «И стыдиться вроде нечего, не было повода», – уговаривал себя Флинт.

Зато старика он запомнил хорошо. В планах-то было дойти до станции и на первой же «внутренней» электричке уехать из Вознесенского поскорее. Но случилась встреча со странным стариком. Тот караулил Флинта на станции, в маленьком зале ожидания. В ранний час там не должно быть ни души. Ну кому приспичит в пять утра ехать из Вознесенского в город? Флинт сначала подумал, что и станция-то закрыта. А когда подошел, увидел, что дверь настежь, а в зале, на одном из стоявших в ряд казенных стульев, обитых вытертым дерматином, сидит старик с длинной седой бородой. Старый серый пиджак с заплатами на рукавах. Белая рубашка, видно, что стиранная миллион раз, потрепанная, но чистая. Черные брюки заправлены в сапоги. Старик опирался на суковатую, отполированную ладонями крепкую