Город ночных птиц - Чухе Ким Страница 3

Подперев подбородок рукой, Дмитрий поворачивается ко мне.

– Наташа, я-то всегда искренний. Я делаю и говорю то, во что верю. Сама знаешь, что это кажется странным большинству людей, тем, кто живет обманами и обманывает прежде всего самих себя, – объявляет он с усмешкой. – А ты всегда была искренней?

– Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? – шиплю я, приподнимаясь. Он выбрасывает руку вперед и придерживает меня за локоть. Поразительно нежное касание, и мое тело сразу же узнает его. «Лебединое озеро». Запахи пота, измельченной канифоли и влажного деревянного пола.

– Прекрасно. У меня к тебе разговор, – вспоминает он, отводя кончики пальцев и оставляя на коже только синяки воспоминаний. – Точнее, работа. Хочу, чтобы ты станцевала Жизель в Мариинском этой осенью.

Я недоверчиво смотрю на него, он невозмутимо выдерживает мой взгляд. Я не могу удержаться от вопроса:

– На что я тебе сдалась?

По его лицу скользит насмешливая тень. Его оставляет вальяжность, и он снова впадает в шутовство.

– Задача руководителя – показывать людям то, что они хотят увидеть. А никто лучше вас, Наталья Николаевна, не делает кассу.

– Да ни одного билета не купят, когда прознают, что я два года не выступала. – На этих словах я вращаю лодыжками, нащупывая пороги боли. Когда та возвращается, в глазах щиплет, а язык набухает тяжестью у меня во рту. Дмитрию неизвестно, что после того случая я даже в студии не появлялась. О том, чтобы выйти на сцену, и речи быть не может.

– Уныние тебе не к лицу, Наташа. Я тебе предлагаю премьеру с нашим новым солистом в роли Альберта. Повторяться не буду. – Он встает, разглаживая штанины на бедрах. Прежде чем исчезнуть среди изваяний, Дмитрий оборачивается и бросает: – Класс все так же начинается в одиннадцать. До завтра.

В десять утра я спускаюсь к завтраку. Солнце пробивается через выложенную зеленым витражным стеклом перегородку. Молодые официанты в белых жилетах, преисполненные осознанием собственной важности, кружатся вокруг столов. Я сажусь и заказываю капучино и круассан. Эта привычка выработалась у меня еще в Париже. Плотный запах сливочного масла укутывает меня теплым пледом. На мгновение забываю, что я в Петербурге. Я будто вернулась в наше любимое кафе. Квартал Маре. Субботний день. Но ощущение умиротворенности преждевременное. От малейшего прикосновения круассан осыпается сотней золотистых осколков на чистую скатерть. Пока я сметаю разлетевшиеся крошки, до меня доносится звучный бас Игоря Петренко:

– Наталья Николаевна, какое счастье видеть вас снова!

В поле моего зрения появляется управляющий гостиницей. На нем – темно-синий костюм в полоску, круглые запонки и широченный галстук, который с трудом удерживает зажим с бриллиантом. На сгибе левого запястья господина Петренко, прямо под массивными часами с золотым циферблатом, висит пакет из бутика. В глубине сердца я всегда испытывала скрытое пренебрежение к мужчинам, чей стиль в одежде тяготеет к нарочитой элегантности. Однако Игорь Владимирович всегда был со мной идеально обходителен, из чего я заключаю, что он – просто тот, кого мы могли бы назвать старомодным джентльменом.

– Игорь Владимирович, и я вам рада. И спасибо за цветы и шампанское.

– А это не моя заслуга! – вздыхает управляющий. – Это все от господина… – Прежде чем я успеваю поинтересоваться от кого, Игорь Владимирович протягивает пакет. – Того же господина, который прислал вам сегодня утром это. От Дмитрия Анатольевича Островского.

Капучино во рту сразу ощущается горькой черной жижей. Отмечая изменившееся выражение моего лица, Игорь Владимирович тактично ставит пакет на стол, вместо того чтобы вручить его мне в руки.

– Прекрасного вам дня. Если я чем-то могу быть вам полезен – только попросите. – Управляющий с улыбкой оставляет меня.

Как только он уходит, я достаю содержимое пакета. Пара новеньких пуантов. Того же размера и фасона, что и у моей последней пары в Мариинке. Резинка и ленты. Набор для шитья. Три пары трико: одно розовое и два черных. Три купальника: темно-зеленый, белый и розовато-лиловый. Черный трикотажный комбинезон для разминки.

Взгляд на телефон – уже 10:40. Я смотрю на туфли, откидывая с лица волосы. Мне вдруг становится тяжело дышать. Как он узнал, что я здесь? И почему он не оставит меня в покое? Больше всего на свете меня раздражают люди, которые навязываются. Не могу их понять. Всю свою жизнь я предпочитала уходить не прощаясь.

Складывая обратно в пакет обувь и вещи, я обнаруживаю на дне пакета листок бумаги. Это распечатка списка исполнителей на постановки осеннего сезона. Я отмечаю несколько имен артистов моего поколения и некоторых танцовщиков помладше, которые мне незнакомы. В списках «Жизели» я обнаруживаю: «Тхэхён Ким (Альберт)». А рядом приписка от руки: «Наталья Леонова (Жизель)». Я фыркаю от наглости приманки. Дмитрий знает, что меня цепляет: жажда соперничества, сцена и талантливые партнеры. Тхэхёна я видела на гала-концерте в Токио несколько лет назад, после того как он в возрасте двадцати четырех лет стал новоиспеченным премьером Мариинки. Сцена была большая, почти такая же огромная, как в Большом, но он легко перемахивал ее на coupé jeté. Наблюдающим из-за занавеса ведущим артистам – «Ла Скала», «Колон», «Американский балет», «Ковент-Гарден», «Штутгартский балет» – оставалось только выдохнуть в изумлении, когда он закончил вариацию тремя двойными турами. Такого трюка вживую я ни от кого ни прежде, ни после не видела. Кто-то произнес: «Fuck me now!» – и эта реплика необычайно точно отражала общие впечатления от увиденного. Когда Тхэхён прошел за кулисы, ведущие танцовщики – все как на подбор мировые звезды – понеслись к нему, будто зачарованные артисты кордебалета. Он терпеливо фотографировался с ними и говорил о себе с глубоким смирением – качество, которое редко видишь у невероятно талантливых молодых премьеров. В том, как он танцевал, я чувствовала ту же скромность. В истинных артистах на сцене видишь и ценишь не мастерство. Пытаешься понять, что они за люди.

10:45. Я подхватываю пакет, набитый пуантами и одеждой, и вызываю такси до Мариинки. К тому времени, как я забираюсь в машину, небо уже подернулось дымкой. Оно окрасилось в молочный цвет, отчего кажется, будто весь город заключен в крупную жемчужину. Когда я оказываюсь на площади, громадный бледно-зеленый театр сияет в лучах солнца, которое едва пробивается через облачную завесу. Всматриваясь в здание, я чувствую, как у меня скручивает живот. Кажется, я задыхаюсь, и я почти что останавливаюсь. Мышечная память.

И все же какая-то частица во мне хочет знать: сколько правды в том, что я помню?

Акт первый

Нет ничего лучше