Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров Страница 28

С Невы дул студеный ветер. Прасковья стояла у подъезда, еще не сознавая, что Петруши больше не увидит. Тем временем дверь подъезда отворилась; вышедшая на улицу дама в меховом палантине строго оглядела Прасковью с головы до ног и спросила, что ей нужно.

— Наказали сюда итить, — сказала Прасковья.

Она подумала, что дама (таких прежде не видывала!) не меньше, чем графиня.

— Наказали? — хмыкнула дама (это была сама Дрезденша) и пошире распахнула дверь. — Ну раз наказали, заходи...

[1749] Девять месяцев спустя Прасковья родила сына — может, от Петруши Рябцева, а может, от немолодого усатого прапорщика, под которого ее подложила Дрезденша, дав обвыкнуться в заведении недельку. А может быть, если предположить, что не доносила месяц, ребенок был от голландского шкипера, или от солдата Преображенского полка Петра Дурново, или же — подымай выше! — от князя Бориса Васильевича Голицына, который забрал ее к себе и продержал целых три дня. Мальчика отдали на воспитание, и навешала его Прасковья раз в неделю. После родов она расцвела и пользовалась успехом; у нее появились дорогие наряды и кое-какие драгоценности. Мужчины, с которыми делила постель, противными не казались. Например, с асессором Краге прожила всю осень и декабрь почти семейно и горевала, когда его перевели из Петербурга. Потом ее вытребовал богатый купец Неплюев — тоже человек славный.

[1750] Из-под Неплюева ее и вытащила полиция, когда Елизавета Петровна велела публичные дома в столице прикрыть, а развратных девок заточить в Петропавловскую крепость. Так и сделали, разве что в крепости арестованные девки не поместились, и тогда их, собранных со всего города, общим числом пятьсот, перевели на прядильный двор, в Калинкину деревню, расположенную за Фонтанкой. Учинили сыск, прошлись по спине Дрезденши «кошками», переписали клиентов и ославили на весь свет, а кое-кого под смешки да перетолки насильно обвенчали с «соблазненными девицами»; иностранок отправили в родные края, русских, которые закоренелые, пожаловали ножными железами с замками, а прочих разослали по городам Оренбургской губернии, чем произвели в том крае великое волнение.

[1751] Телега, на которой Прасковья с двухлетним мальчиком Алешкой въехала в назначенный ей Орск, разминулась со свадебной процессией: купец Тихон Васильев венчался с Ириной, дочерью ротмистрши Косоротовой.

Это было время, когда Россия понемногу обретала черты той державы, без разрешения которой через семьдесят лет в Европе не посмеет выстрелить ни одна пушка.

Было людское море, огороженное плотинами азиатчины, сочетавшей монгольскую узду с византийским коварством; малые ручейки соединяли море с океаном. Петр Великий разрушил преграды, согласно национальным предпочтениям, одним махом, а не разобрав по камешку, — дабы употребить эти камешки для полезного строительства, как сделали бы европейцы на западе и китайцы на востоке.

Потоки понеслись к океану, заскрипели пересохшие колеса, заструилась в лоток мука. Все будет перемолото, иной раз — по праву судьбы — целые народы.

В середине века мощь этого потока еще неочевидна. Но она уже велика, и от русских правителей требуется лишь по мере способностей не мешать его движению. Можно творить августейшие глупости, вовсе не заниматься страной и даже, как та же Елизавета Петровна, не знать ее границ. Достаточно — не мешать.

Наконец-то из старого сундука извлекли песочные часы. Наденька Иванова сидела на ковре в родительском доме, переворачивала их помногу раз кряду, смотрела, как сыплется песок...

[1763] Ранней весной, в первый день таяния снега Иосиф бен-Иаков сидел, как обычно, у огня, в кресле, укрытый пледами, и дремал. Точно года своего рождения он не знал, но по всем подсчетам выходило, что ему никак не меньше девяноста пяти. Время его тянулось очень медленно, порой, останавливалось и застывало, потом нехотя трогалось и плелось до следующей непредсказуемой остановки. Оно напоминало престарелую клячу под управлением немощного возницы, которая, не докучай ей мухи, вряд ли когда вообще сдвинулась бы с места.

Последнюю свою тетрадь, десятую по счету, Иосиф заполнил лет пять назад и с тех пор ничего не делал, просто ждал смерти. Но смерть забыла о нем; или же она была в каком-то неподвластном разуму сговоре со временем. Может быть, ее опоздание стало мщением Иосифу за сделанное им открытие. Много лет он потратил на поиски истинной веры и твердо знал теперь, что нет ни Бога, ни дьявола и всем управляют люди; следовательно, спасение души было в том, чтобы верить в людей. Но люди были глупы и мелочны, и не оставалось надежды на то, что когда-нибудь они поумнеют и перестанут интересоваться пустяками. Старый Иосиф старался поменьше иметь с ними дел; он держал слугу ненамного моложе себя, который готовил еду, стирал белье и убирался в доме, — и более ни в ком не нуждался. К счастью, он был богат и мог купить себе полный покой. Из дому не выходил, по комнатам почти не передвигался: изредка его посещал раввин, и они о чем-то спорили — но о чем, мог знать только слуга, а он был нем, как рыба. После посещений раввина Иосиф разворачивал свиток Самуила Яковлева, но не читал, а вглядывался в извивы букв, будто хотел узреть потаенный, скрытый за ними смысл. За этим занятием он засыпал: рука, покрытая коричневыми пятнами, выпускала Тору, и она с легким шелестом струилась на пол. Тогда входил слуга, с кряхтением опускался на колени и сворачивал свиток.

Именно в такой момент на улице заскрипели полозья. Слуга увидел в окно, как из саней выбрились и направились к дому мужчина, женщина и мальчик лет пяти. Опережая стук в дверь, он поплелся открывать. При виде его мужчина и женщина затараторили наперебой, а мальчик, пока они говорили, сидел на корточках и большими черными глазами смотрел на слугу снизу вверх: слуга терпеливо выслушал, впустил их внутрь и велел подождать. Потом разбудил хозяина, и они, все также перебивая друг друга, повторили свой рассказ, из коего следовало, что мальчик по имени Фридрих Михаэль — это племянник мужчины, сын его сестры, а отец мальчика Иоганн — сын Иосифа бен-Иакова. И что они честно, после того, как русские солдаты убили бедного Иоганна, содержали его жену Изабеллу и сына, но жена Иоганна два года, как умерла («О, моя бедная сестра!» — простонал неожиданно мужчина), и воспитывать, а особенно содержать (тут уж простонала женщина) мальчика у них нет никакой возможности. Но, слава Богу, Изабелла оставила им адрес Иосифа, и они, понимая, что такой богатый, состоятельный и добрый человек не откажет,