Северные амуры - Хамматов Яныбай Хамматович Страница 28

Да, это была свадьба на удивленье, на зависть, на восхваление, это был ликующий праздник Сафии и Кахыма!.. Упивалось торжеством надменное сердце Бурангула, и часто морщился от досады Ильмурза, все же утешаясь втайне: «На мой калым пируют!..»

По приглашению начальника кантона на большую свадьбу приехал с дистанции Буранбай и сразу стал душою праздника, да так и раньше всегда случалось на свадьбах и сабантуях — он и поэт, он и певец, он и музыкант, он и молодец из молодцов, не одна оренбургская молодуха бросала на него жгучие взгляды.

Ильмурза, сидевший на паласе среди аксакалов, попросил прославленного сэсэна:

— Братец, порадуй нас, стариков, песней.

— Почту за честь, — поклонился Буранбай и завел сильным бархатистым голосом:

Парни ответили ему дружным могучим припевом:

Едва они закончили, Буранбай заиграл на курае известную всем «Песнь о кумысе», и джигиты грянули:

И верно, едва песня и игривый мотив кончились, гости потянулись к бурдюкам, бочонкам, бутылям с живительным, кровь будоражащим напитком, а горло промочили, жажду утолили и опустили пять пальцев в миски с жирным, сочным бишбармаком. И опять началось пиршество! Служки сбились с ног, поднося и поднося миски, деревянные чашки с очередными, еще более горячими и более вкусными яствами.

Начальник кантона Бурангул захотел, чтобы Оренбург ахнул от такого изобилия кушаний и напитков.

Ильмурза раскачивал бороденку: «Моим мясом потчует гостей!»

Сумерки опустились на реку, на берега, но свадьба-сабантуй гуляла, плясала, горланила песни, теперь уже и озорные, то умилялась безутешным жалобам курая, то смеялась до упаду от разухабистых мотивов. Вспыхнули высокие костры, рыже-багровые языки взрезали тьму, метались от проносящихся в стремительной пляске джигитов.

Но Кахым и Сафия не принимали участия в свадебном веселье, — их увели в войлочную юрту, стоявшую у обрыва, и оставили там как бы в заточении, но сладостном, жарком, а сторожа отгоняли любопытных.

Уже полночь отзвонили на колокольнях городских церквей, родители молодоженов, солидные родичи и гости уехали домой отсыпаться после гульбы и обжорства, а у костров еще сидели молодые и наслаждались песнями сэсэнов — и печальными, и безмятежными.

Но кто бродит по берегу, у самой кромки воды с заплаканным лицом? Танзиля… Свершилось таинство свадьбы, и Кахым окончательно и бесповоротно ушел от нее. Вскоре он уедет в Петербург, и жизнь его станет бесконечно далекой от аула, от стареющей Танзили. В просветах клочковатых облаков показалась луна, такая же одинокая, как Танзиля.

Внезапно она услышала приглушенные голоса, остановилась, притаилась.

— Я так истосковалась по тебе, — сдерживая рвущиеся рыдания, призналась женщина.

— У тебя ведь муж дома! — напомнил джигит, и голос его показался Танзиле знакомым.

— Тебя люблю.

— Зачем тебе чужой мужчина?

— Моя жизнь в тебе, Буранбаюшка! — выдохнула тоску женщина.

«Да это же Фатима с Буранбаем! — зажав рот, чтоб не вскрикнуть, сказала себе Танзиля. — Ах, потаскуха! А если Кахарман узнает?.. При таком-то муже зариться на есаула! И греха не боится. А ведь сама первая сплетничает о блудливых молодушках! Ах, лицемерка!»

— Не боишься, что муженек пошлет работников тебя искать?

— А тебе-то кого бояться? Ты свободный джигит!

— И ты не боишься?

— А мне хоть одна ночь, да моя! — развязно рассмеялась Фатима. — Иди ближе, обними крепче, как в ту встречу! Или на дистанции разучился?..

На цыпочках Танзиля отошла в кустарник, затем побежала, увязая в песке, споткнулась, упала и забилась в смертном отчаянии: «Бойкая чужого джигита приворожила, соблазнила, а я своего родича-кайнеша не удержала!.. Так и останусь бобылкой на всю жизнь! О-о-о…».

Отгремела-отшумела, отзвенела, отплясала большая свадьба, и пришел срок отъезда Сафии в дом мужа. Подружки новобрачной опять начали плести сети, чтобы подловить молодожена, — сперва уговаривали, умасливали остаться еще на недельку, но наткнувшись на твердый отказ, схитрили: припрятали приданое Сафии.

И дразнили Кахыма:

— Не послушался — проучим!

— Это как же?

— Увози молодую жену без приданого, налегке.

— А где же приданое?

— Найди!

— Вот и найду! — Кахым пошел кружить по чуланам, клетям, сараям, а девушки шли следом и хихикали:

— Ищи, ищи ветра в поле, джигит!

Но джигит вдруг ударил себя по лбу:

— Догадался!

Девушки тревожно переглянулись.

— А мы перепрячем! — подзудили они Кахыма.

— И в другом тайнике найду, мне помогут.

И верно, помогли!.. Старшие снохи за щедрое вознаграждение, как и велит обычай, подмигнули, кивнули на дальний амбар. Девушки завизжали от негодования, бросились с попреками и тумаками и на Кахыма, и на снох, но молодухи одолели, вручили молодому ключи:

— Пользуйся, зятек, нашей добротою!

— И сам не скупись, зятек!

Кахым не торговался, одарил рублями и снох, и подружек жены, велел работникам погрузить узлы, сундуки, ящики с посудой на арбу.

Девушки размякли от вознаграждения и завели переливчатыми голосами прощальную:

Когда тройка, звеня бубенцами, подкатила к крыльцу, вышла Сафия — и бешмет на ней был алый, бархатный, и пояс шелковый, золотом вышитый, и браслеты, и ожерелье, и подвески в косе из червонного золота, но глаза у молодой заплаканные — горько покидать родительский дом навсегда. С трудом удерживаясь, чтобы не разрыдаться, поклонилась она на все четыре стороны и, то и дело запинаясь, произнесла:

— Дорогие мои отец и мать, дорогие родственники, дорогие друзья, дорогие подружки детства и юности, прощайте! Спасибо за любовь, за заботу, за ласку. Прощайте!

В ответ заплакали женщины, свахи, подружки, иные — по обычаю, играя, другие — от души:

— Родимый дом покидаешь!

— Будь счастливой в доме мужа, милая!

— Живи богато, Сафия, со стадами, с табунами!

— И пусть богатство само плывет тебе в руки!

— Живи с мужем в добром согласии!

Сафия спустилась с крыльца, и четыре девушки подняли, растянули над ее склоненной головою кашемировый платок и хором, чеканно, заученно пожелали: