Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 22

головой: «Это благочестивая поэма, для воскресных посиделок она не подходит…» «Тогда исполните нам “Беседу цыганок”!», – вмешался юнец с торчащими, словно у кролика, зубами. «Для нее я уже староват, – улыбнулся отец. – Где мне теперь смуглянок изображать…» «А “Похвальбу солдата”? – воскликнула жена свечника. – Синьор Бриччо, доставьте нам удовольствие услышать хотя бы ее!» «Нет, нет, нет, – выкрикнула пышнотелая спутница точильщика, – “Клятву Тибурцио над макаронами”!» – «“Эпитафию дзанни”!» – «“Завещание капитана Рви-Руби”!»

Видя такой шквал просьб, отец самодовольно усмехнулся. «О, моя прекрасная дама, разве могу я отказать вам хоть в чем-то?» – обратился он к самой юной из своих поклонниц. После чего, с трудом поднявшись, расправил плечи и изрек голосом Панталоне: «В доме, где не задирает юбок женщина, нет радости, загнивает добродетель, изъедена молью доброта, попрано право, и бес входит туда беспрепятственно…» Поразительно, как легко Бриччо воспроизводил венецианский говор, хотя в Венеции никогда не бывал. Как раз накануне вечером он с умилением рассказывал, как во время карнавала на Мурано одна любительская труппа исполнила его «Втюрившегося Панталоне». Венецианцы ставят на родном языке комедию, написанную римлянином! Какого еще признания можно желать? Театр, ты – прекрасный обман… Слушая монолог этого венецианца, настолько фальшивый, что уже почти подлинный, я спрашивала себя, кем же на самом деле был мой отец. И мне вдруг показалось, будто я знаю лишь о нем лишь самую малость, да к тому же не лучшую.

Потом он катался по земле и, притворяясь смертельно раненным, диктовал последнюю волю капитана Рви-Руби, неотесанного фанфарона-неаполитанца: «Шлем мой вместе с плюмажем положи в золоченый ларец и отошли Великому турку… шпагу мою – пресвитеру Иоанну… платье мое – королю английскому… рубашку – императору персидскому… кафтан – султану вавилонскому, а сапоги мои дарую тебе». «За них придется поспорить с могильщиком: ему они особенно приглянулись», – предвосхитил чей-то смеющийся голос шутку дзанни.

Только тут я поняла, что комедийные сценки, набросанные отцом как попало по ночам, в спешке, на полях исписанных листов или на обороте счета от зеленщика, невероятно популярны. Каждый из собравшихся их хоть раз да слышал.

Вокруг Бриччо, выдававшего лучшие остроты из своего репертуара, уже собралась немалая толпа, столь же разношерстная, как и отдыхающая в Кафарелле публика. Семейства рыбаков и носильщиков, явившиеся пешком, соседствовали здесь с династиями парфюмеров и адвокатов, приехавшими в каретах. Отец ненадолго прервался, чтобы промочить горло глотком белого вина из Кастель-Гандольфо, хотя еще накануне вечером торжественно клялся, что не желает провести следующие несколько месяцев в постели, а потому воздержится от вина, бобов, рыбы, свинины, сыра и фруктов, ограничившись, по сути, одним лишь панкотто, будто какой-нибудь аскет. Но едва он успел отхлебнуть из полулитровой бутыли, как его, радостно гомоня, обступила компания молодых людей в атласных колетах и с закрученными усами. «Помните нас, синьор Бриччо? – учтиво поинтересовались они. – Уж мы-то вас не забыли!»

То были выпускники колледжа Клементино, умолявшие отца прочесть монолог из «Сидереи» – комедии, написанной несколько лет назад специально для них. До чего же она была хороша! Да что там – гениальна! Как им было смешно! Жаль, студенческие годы пролетели, не то они непременно предложили бы ему сочинить нечто подобное…

Отец, скромно потупившись, притворился, будто не помнит: мол, пустяк, такое написать – раз плюнуть… И вдруг, словно тарантулом укушенный, принялся озираться в поисках местечка повыше: так шут ищет свою скамеечку, а актер – подмостки. Потом вскочил на торчащий из травы камень, возможно, бывший некогда античной капителью, поскольку долину буквально усеивали руины императорского Рима, и на одном дыхании продекламировал весь монолог.

Грянули аплодисменты. Отец раскланялся. Бывшие студенты, ликуя, бросали в воздух шляпы. Они бы и автора подбросили, но тут из толпы раздался голос: «Пока ты воровал у Рафаэля Урбинского, тебе прощалось, ведь ты обкрадывал покойника. Но у живого человека красть не смей! Кто дал тебе право присваивать чужое, вор-словоблуд? Эти аплодисменты – не тебе, ведь настоящий автор “Сидереи” – фра Майдалькини».

Зрители обернулись к непрошеному гостю. Бывшие студенты накинулись на него с бранью. Да как он посмел? Бриччо сочинил эту комедию шесть лет назад – для них и у них на глазах. «Ни в коем случае, – настаивал тот. – Ее опубликовал доминиканец Джакинто Майдалькини, он и автор пьесы».

Луч солнца, отражаясь от массивной золотой цепи на груди новоприбывшего, играл бликами на его белоснежной сорочке. На медальоне красовался родовой герб. Позади, готовые вмешаться, теснились приспешники – в красных панталонах, в обшитых галуном шляпах с лентами, у каждого на боку шпага.

«Не стоит портить воскресенье, – молвил отец бывшим студентам, готовым ринуться в драку, чтобы защитить его честь. – Что было, то быльем поросло. Угощения готовы. Попробуйте макароны моей свекрови, поркетту кумы Леониды и белое соаве, которое прислал Арнесто сам герцог Мантуанский, дабы убедить его присоединиться ко двору. Я умолял моего дорогого друга отказаться от приглашения, ведь он слишком чист душой, чтобы быть герцогским шутом. Однако история эта кончается дурно, ибо завтра Арнесто отбывает в погоне за удачей: давайте же в последний раз насладимся его голосом!»

«Вот ведь бесчинство какое! Этот монах – вор, укравший вашу комедию! – возмутился, бросившись к нему, один из студентов. – Обманом выманил у нас рукопись, дескать, хочет выучить роль, да все подчистую и слизал! Поступил бы по совести – хоть название бы не стал менять! Это же грабеж! В Риме каждый знает, что “Сидерея” – ваша. Только такой причудливый ум мог замахнуться на комедию, чье действие разворачивается на небесах…»

Сам Бриччо так ничего и не съел: не попробовал ни вина Арнесто, ни земляники, что набрала Альбина. До крайности бледный и непривычно молчаливый, он лежал на траве, глядя в ясное небо. Солнце уже начинало опускаться за холмы – вернее говоря, Земля, вращаясь вокруг своей оси, от него отворачивалась. Эта недавняя теория – настолько спорная, что Церковь запретила ее обсуждать, – отца совершенно заворожила. И прежде всего – мысль о том, что наша планета движется в пространстве, как человек шагает по дороге, что она – не центр мира и не стоит на месте. А если движется даже сама Земля, то в мире нет ничего постоянного. Размах этого открытия казался практически невероятным. Однако смысл его был предельно ясен: если все находится в движении, все может измениться.

«Скажите, синьор отец, эта история – правда?» – спросила я. «Все истории в той или иной мере правдивы, Плаутилла», – хмыкнул он, наигрывая на травинке несложную мелодию. «Но ведь в таком случае, – с жаром воскликнула я, – когда ваша комедия вышла под именем этого самозванца, вам следовало бы поколотить его! Почему вы этого не сделали? Почему стерпели? Ведь вы же не трус!»

«Потому что он –