Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров Страница 22

смысле так оно и было: выдрав зуб, доктор поднес зелье для полоскания, а потом уж наливал просто так. И теперь его хохочущая рожа чудилась Помпею в клубах выдыхаемого пара. Щеку после операции разнесло еще больше; из повязки выпростался край и трепетал на ветру, противно цепляясь за ус. Снежная крупа била в лицо; на холоде сейчас болело во сто крат сильнее, чем накануне, когда стоял в карауле и трогал языком неровные края зуба — громадного, похожего на разрушенный дом. И зло за эту боль обращалось против ни в чем не повинного доктора. Даже возникла мысль поворотить обратно и дать в морду медикусу, которого угораздило родиться немцем, — почему-то казалось, что свой, русский, обошелся бы милосерднее.

Продукт времени, Помпей был убежден в превосходстве всего русского, презирал все немецкое и не сомневался, что именно стараниями немцев прозябает рядовым в отдалении офицерских чинов. Он не мог знать, что жребий уже брошен и цесаревна Елизавета, дрожа под шубой то ли от холода, то ли от страха, уже спешит к Преображенским казармам в санях с широкими запятками, на которых поместились, как сбившиеся в кучу воробьи, заговорщики — братья Шуваловы и братья Воронцовы, и что уже вспороты барабаны, дабы не сыграли тревогу и не разбудили правительницу Анну Леопольдовну, спавшую (вот пикантная деталь!) в объятиях фаворитки Юлианы Менгден.

Добравшись до койки, Помпей прижал к перевязанной щеке широкую ладонь и задремал. Разбудил его женский голос: едва ли не над ним стояла Елизавета Петровна с орденом святой Екатерины на шее и с крестом в руке.

— Ребята, — кричала она голосом, предвещавшим истерику, — вы знаете, кто я такая! Сколь еще терпеть нам на шее немцев?! Поклянемся на кресте, что освободим Россию или умрем вместе!

...У креста началась толчея. Три с лишним сотни гренадер (триста шестьдесят четыре, если соблюдать абсолютную точность) присягнули по очереди. Помпей, с трудом выбравшись из пьяного дурмана, подошел к кресту с последними; прежде, чем наклониться, сорвал повязку с пятнышком крови.

О сладость принятого смертельного решения! По спящей столице неслись сани Елизаветы, за ними бежала гренадерская рота — условились не подавать ни звука, и только снег хрустел под сапогами. Возле Адмиралтейства цесаревна вышла из саней; гренадеры вскинули ее на плечи и, все так же блюдя молчание, понесли над сугробами через площадь к кордегардии Зимнего дворца. В покои правительницы поднялись без помех: взяли ее саму, извлекли из-под одеяла развратную Юлиану, привели из соседних покоев мужа правительницы Антона Ульриха и его брата принца Людвига, коего прочили Елизавете Петровне в мужья, принесли сонного младенца-императора.

— Бедное дитя! — молвила Елизавета, и младенца увезли в вечную тюрьму.

Счастливый, что «избавился от неметчины», Санкт-Петербург гулял несколько дней. Чернь неистовствовала, дворянство смотрело на ее забавы сквозь пальцы. До немецких погромов не дошло, но иностранцам по пьяной лавочке накостыляли порядочно (доктору, который пользовал Помпея, отбили почки), а заодно и русским, кто попался под горячую руку, отвесили. Как всегда в таких случаях, оживились грабители. Феодосий Барабанов, разбойник из разбойников, уже дважды отдаваемый в строгие работы и оба раза бежавший, тоже чуял запах добычи. Но за ним тянулся кровавый след, а на лбу рубцы, след раскаленного клейма, складывались в слово «ВОР». Опасно было появляться на людях с такой печатью.

После побега Феодосий укрывался в пригородной деревне Волково, у чухонки Марьяны, через которую сбывал краденое. Унылое было сидение: даже во двор выходил, опасаясь чужих глаз. Чухонка ни свет ни заря доила коров и везла молоко в город на продажу, а Феодосий до ее возвращения валялся на лавке или гляделся в начищенную медную доску: прикидывал, как выросли со вчерашнего волосы, — начесанные на переносицу и перехваченные шнурком, как у работных людей, они уже почти скрывали позорные рубцы. Иногда со скуки поколачивал чухонку; она встречала тумаки смиренно, чуть ли не с улыбкой: так мать принимает милые детские шалости. С темнотой занавешивали окошко и при лучине резались в кости: Феодосий лениво, чтобы убить время, чухонка — с нарастающим азартом, и радовалась, как ребенок, пряча выигранные денежки в передник. Наигравшись, валились на перину, и чухонка с тем же пылом отдавалась ему — а точнее, брала его сама.

Потом она мгновенно засыпала, а он лежал, вперившись в темноту. Жизнь в доме Егора Столетова навсегда привила Феодосия от обычного, как у всех, существования. Был Егор охоч до интриг и при том поэт. Жил в лицедействе, окружал себя тайнами, шитыми белыми нитками, и даже восьмилетний Феодосий знал секрет — что Столетов сочиняет романсы, которые, переписанные «слободским» языком (по-русски, но немецкими буквами и страшно исковерканные), Виллим Монс преподносит императрице Екатерине как свои собственные.

Ach sto gest swet i fswete? Ach fso pratifnaje!

Ne schit ne umerty! Sertza tasklywaja,

Dolgo ty mutzilsa. Net upokoy sertza.

Kupido, wor proklaty, welmy radagitsa.

Ехидный мальчик Феодосий, рано выучившийся русской и немецкой грамоте, переводил все это обратно в кириллицу, оставляя, однако же, немецкий акцент:

Ах, что есть сфет и в сфете? Ах фее противная!

Не шить, не умереть! Сердца тоскливая,

Долго ты пучился. Нет упокою сердца.

Купидо, фор проклятый, фельми радуется

Это «не шить, не умереть» вспоминалось Феодосию бессонными ночами. Рядом посапывала чухонка. «Вор проклятый», душегубец — «не шить, не умереть». А ведь рос веселый мальчик, никому зла не желал, мечтал гардемарином стать, по морю плавать... О, как теперь ненавидел он людей!

25 ноября, под вечер, чухонка вернулась с сообщением о перемене правления и рассказала, как гоняют по улицам немцев. Сама видела: толпа преследовала одного, жалкого такого, который бежал по снегу босиком, в одних портках и кричал «Пардон! Пардон!» (то был, конечно же, француз — портной Бушель, — но где уж толпе отличить француза от немца?). Поведала чухонка также про дармовые бочки с вином на площадях, всеобщий восторг и попрятавшуюся полицию. Феодосий слушал и смекал.

А Шарль Бушель отделался легко: у толпы его отбили солдаты. Свою историю он не без юмора описал в письме брату Огюсту, благодаря чему она и стала известна.

Тут, уж коль скоро все равно отвлеклись, стоит перебрать тех, от кого зависит ход нашего повествования, и указать их занятия в переломный для России день 25 ноября 1741 юлианского года, что соответствует 6