Предисловие к судьбе - Владислав Павлович Муштаев Страница 21

— Так, Яша, так. Только не потеряет Минаев сетей! И косяк вместе возьмем, и сети нам вернут, и почет нам будет.

— Почет, говоришь?

Яков с минуту походил по рубке, заглянул через плечо рулевого в компас и сердито, срывая вдруг накипевшее зло, одернул:

— Куда глядишь? Рыщешь, как на одесской барахолке: влево возьмешь, вправо крутнешь! Сниму классность, раззява!

— Есть, капитан!

— Так держать, — и Филипушко сразу успокоился, как и взорвался. Это было в характере Якова: то вспыхивал, как порох, то мгновенно успокаивался.

— Радиста ко мне! — крикнул он по громкой связи, и над сейнером, отдавая эхом, разнеслось: «ади-ст-а о не...»

— Слушаю, капитан, — сказал радист, входя в рубку.

— 129‑му передай — дам ему сети. Встретимся в Приветном. Все, ступай.

РАДИОГРАММА КАПИТАНУ СЕЙНЕРА 129.

Встречаемся в Приветном невод дадим.

Капитан сейнера 236 Филипушко.

РАДИОГРАММА КАПИТАНУ СЕЙНЕРА 236.

Спасибо знал что поможешь.

Капитан сейнера 129 Минаев.

РАДИОГРАММА КАПИТАН-ДИРЕКТОРУ БАЗЫ «КАМЫШОВАЯ БУХТА».

Штормом унесло кошельковый невод просил помощи сейнер 236 получил радиограмму Филипушки обещанием выручить идем в район лова.

Капитан сейнера 129 Минаев.

РАДИОГРАММА КАПИТАНУ СЕЙНЕРА 129 МИНАЕВУ.

Объявляю вам выговор утерю стоимость вычту улова. Желаю успешно покрывать долг базе.

Капитан-директор базы «Камышовая бухта» Гинзбург.

Радиограмма с базы нагнала сейнер 236 в районе Кутузовки.

— Гинзбург благодарит нас, Маша, — сказал Яков, — за то, значит, что Минаеву подсобили. — Тут Яков засмущался и добавил: — Это вы с Сысуном меня одернули, а то ведь, ей-богу, свалял бы дурака.

— Да что ты, Яша! Ты капитан — тебе и решать, — Марья улыбнулась и добавила: — Я сети-то собрала, минут через сорок и Приветное.

— Пригляди, чтобы все как положено было, чтоб он нам расписку дал, Минаев-то, а то, глядишь, от благодарности и сомлеем.

— Будет как надо, Яша. Ты бы отдохнул часок, а то совсем осунулся.

— Осунулся? Да твоего Сысуна в дугу согну!

— Дурак ты, Яшка! — засмеялась Марья. — Сысун-то и твой!

— Хороший мужик, Сысун. Не зря его тогда, раненного, вытащил с «ничейной». Волоку за капюшон маскхалата, а он канючит: «Оставь меня, Яков, здесь, Ивана оттащи, а то помрет Иван, а за мной потом придешь». А я их двоих доволок.

— Ты у меня молодец, Яша. Только вот совсем седой.

— А мы ее, седину-то, подкрасим, и опять молодой!

— Я тебе покрашусь! Тоже мне, жених!

— А что? Я еще сгожусь!

— Поговори у меня, поговори! Всех невест в бухте потоплю, а тебя не отдам. — И Марья, поцеловав Филипушку, вышла из каюты.

Яков проводил ее глазами, раскурил папиросу «Прибой» и, достав амбарную книгу, стал разносить по графам экономию и убытки.

...Море, успокоившись после шторма, ничем не напоминало о своем непредсказуемом характере. Сейнер резал зеленоватую воду, и она буруном сходилась за кормой, образуя сзади сейнера белую, вспененную косу. Чайки то отлетали, то снова возвращались, пронзительно крича, как бы переговариваясь между собой. На сейнере готовили сети к первому выбросу, аккуратно, ячейка к ячейке, складывая на плехте. Из брандспойта окатывали палубу, готовя ее к улову. Через час и Рыбачье, где капитан Савельев обнаружил косяк кефали.

9. ЧЕТВЕРТЫЙ РАССКАЗ СЫСУНА

До Рыбачьего-то мы и не дошли... Штормом сорвало мину, видимо под Ялтой, и отнесло в район Рыбачьего. Эта шалая мина и встретила 236‑й. Если бы мы ее бортом приняли, сразу пошли бы на дно. А тут повезло малость: видать по всему, наша смерть была якорной миной, штормом оборвало минреп, и пошла она гулять по морю да нас поджидать. И никто не поднял флага «у» по международному своду сигналов, означающего: «Вы идете к опасности».

К чему это я все говорю? А к тому, что взорвалась-то наша мина у нас за винтами. Выходит, мы ее бортом погладили, и она смолчала, а когда под винты ее подвело, она и ахнула. 236‑й клюнул носом, завалился на правый бок и стал тонуть. Взрывной волной правую шлюпку сорвало и, разломав в щепы, отбросило. Четверых, которые сеть готовили, так и не нашли. Я в каюте был, когда мина ахнула. Э, смекнул я, видать, на мину напоролись, теперь не до боков, ноги в руки — и марш с корвета. Выбрался я на палубу, а она уже чуть не под тридцать градусов встала — нос кверху, корма наполовину в воду ушла, рубка, гляжу, вся покорежена, правой шлюпки нет, а левая висит себе; борт в пробоинах, не залатав, не поплывешь. Гляжу, Яков радиста несет, кровища из головы хлещет, как из крана вода. Плохо дело, с одной шлюпкой, да еще худой, на плаву и часа не продержаться. Ну, те, кто не ранен, тот еще до берега доберется — это тебе не середка моря. А те, кто ранен, им как быть? Бросился я к шлюпке, давай ее на воду спускать, тут еще трое из команды стали помогать: мы и опускаем, мы и латаем, что можно латать. Это я рассказываю долго, а все быстро было, корвет-то наш вот-вот встанет на попа, и прощай тогда. Какая уж там шлюпка!

Спустили мы шлюпку на воду, стали товарищей передавать в нее: радиста спустили, мотылей стали укладывать, они в машине здорово побились. Гляжу, Яков Марью на палубу выводит, а у той рука от плеча до кисти порезана. Подводит ее Яков к нам, а она ему говорит:

— Не оставлю тебя, Яша. Ты последним, и я с тобой. — На меня посмотрела, заплакала, говорит мне: — Сысун, у тебя вся голова и грудь в крови. Ступай в шлюпку, Сысун.

Я ей:

— Ты что, сдурела, мать? Я в шлюпке, а ты на палубе?

Тут Яков взревел:

— Приказываю, Сысун, покинуть корабль! Здоровых на весла — и марш от корвета.

— Радист успел на базу сообщить? — спрашиваю его.

— Какой там успел! Его как головой ударило, он себя потерял. Давай, Сысун, в шлюпку. Людей спасать надо. Я последним уйду с Машей. Не потонем.