Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов Страница 2

который виднелся висящий на шейной ленте Рыцарский крест, едва не сорвал перегородку из плащ-палаток, неуклюже протискиваясь в низкий и узкий проем между помещениями блиндажа. Перед собой он толкал долговязого и сутулого человека, одетого по-городскому, что никак не предполагало за собой лыжной прогулки в утреннем лесу. По задержанному было видно, что он сильно подавлен и растерян. Очевидно, он предполагал иную встречу с цивилизованным и культурным народом, планируя свой побег за линию фронта.

Майор Лауденбах бросил на перебежчика высокомерный взгляд и огорошил его по-солдатски простым вопросом в лоб на неплохом русском языке:

— Кто вы такой и почему решили предать родину в тот момент, когда ваши соплеменники храбро бьются с доблестными войсками вермахта?

Русский протестующе замотал головой и поспешно ответил на отличном берлинском диалекте:

— Я не военный. Сражаться — не мое дело!

— А предавать? — последовал желчный вопрос.

— Я не предатель, — довольно резко возразил задержанный, болезненно поморщившись, — меня зовут Александр Демьянов, я потомственный дворянин и убежденный монархист. Можете проверить, господин майор. Меня хорошо знают в Берлине.

— Допустим, — сухо ответил Лауденбах. — В таком случае зачем вы здесь? Какова ваша цель?

— Я курьер монархической организации «Престол». Наша организация давно борется с большевиками и желает сотрудничать с Великой Германией.

Майор Лауденбах выглядел уставшим и безразличным.

— Во имя чего? — спросил он равнодушно.

— Во имя возрождения России! — Глаза Демьянова блеснули огнем.

Ни слова, ни особый блеск в глазах перебежчика никак не тронули очерствевшее сердце солдата. Лауденбах пожал плечами:

— Это бессмысленно. Никакой России после нашей победы не будет. Никогда!

Демьянов молчал, растерянно переступая с ноги на ногу. Неизвестно, чем бы закончился для него этот так неудачно начавшийся разговор, если бы не капитан Вендт. В отличие от майора, адъютант полковника Густава фон Цангена проявил к перебежчику живой интерес.

— Напрасно, Отто, — покачал он головой. — Этим человеком наверняка заинтересуются в штабе корпуса!

Капитан радушно усадил Демьянова за стол рядом с собой, налил ему остатки кофе и начал расспрашивать о том, откуда перебежчик так хорошо знает немецкий язык и что это за организация — «Престол».

Лауденбах демонстративно встал из-за стола, всем своим видом показывая, что не желает сидеть рядом с предателем, даже если это предатель твоего врага. Майор свято чтил кодекс чести, завещанный ему двенадцатью поколениями благородных швабских предков. Он подошел к здоровяку фельдфебелю, все это время бесцельно стоявшему посередине блиндажа, и спросил, слегка понизив голос:

— Каким образом русский мог перейти минное поле?

— Чудом, господин майор! — Голлас пожал плечами. — Мы проверили. Проходов не было!

— А лыжи? — не унимался командир батальона.

— Проверили сразу после задержания, — скривил губы в подобие улыбки суровый фельдфебель, — обычные лыжи. Не армейские…

Майор задумался.

— Идите, фельдфебель. Вы свободны, — он похлопал унтера по плечу.

Йозеф Голлас отдал честь, неловко стукнул пятисантиметровыми деревянными подошвами войлочных караульных бот и, сотрясая пол своим тяжелым весом, вышел из блиндажа. Майор Лауденбах вернулся к столу и некоторое время молча смотрел на Демьянова. В ответ Демьянов и капитан Вендт прекратили разговор, устремив свои взоры на майора. После весьма затянувшейся паузы разговор продолжился:

— Лично для меня, любезный, вы — обычный предатель, — с тевтонской прямотой заявил Лауденбах, спесиво выпятив нижнюю губу. — А лучшее, чего заслуживает предатель, — это пуля в лоб. Но поскольку идет война, то любой враг врага автоматически становится союзником.

Майор рукой поманил ординарца.

— Я вас не расстреляю, — великодушно сообщил он Демьянову, — это нецелесообразно. А кроме того, вам чудесным образом везет. Видимо, то, зачем вы здесь, угодно высшим силам, а я не настолько глуп, чтобы вставать на пути божественного провидения!

Майор повернулся к терпеливо ожидавшему его приказа обер-фельдфебелю Линдеру.

— Вот что, Герман, посадите этого счастливчика на гауптвахту. Завтра его отвезут в Гжатск. Это не наше дело. Это дело абвера. Пусть они и решают.

Гауптвахта представляла собой хозяйственный блиндаж в тылу батальона, пристроенный к стене лазарета. Скудное тепло проникало в него через щели в бревнах, кроме того, внутри находился ворох какой-то рваной и грязной рухляди, сваленной по углам, в которой с трудом узнавались шинели, кители и галифе. Бо́льшая часть из них была прошита пулями и окровавлена. Видимо, вещи эти сюда приносили санитары из лазарета, сняв окровавленные ошметки с тел раненых и скончавшихся солдат.

Обер-фельдфебель Линдер толкнул Демьянова в спину прикладом карабина.

— Давай, «инженер», обживайся! Доживешь до утра, поедешь в Гжатск. Там условия получше будут!

Линдер захлопнул дверь, и наступила зловещая полумгла. Пленник похлопал себя по карману пальто и достал зажигалку, почему-то не изъятую у него при обыске. Непослушными, замерзшими пальцами он долго крутил колесико, высекая искры. Наконец, слабый огонек осветил мрачное помещение и слегка согрел руки. Осмотр гауптвахты был недолгим. Сразу выяснилось, что единственным шансом спастись от адского мороза и дожить до утра была та самая куча грязного армейского белья.

Выбора у Демьянова не оставалось, благо излишней впечатлительностью он не страдал, поэтому, соорудив более или менее удобную берлогу, он закопался в нее с головой. Несмотря на то что время на часах едва перевалило за полдень, ничего лучше сна он придумать не мог. Устраиваясь поудобнее, Демьянов вдруг подумал, что осенью 39-го в германском посольстве прием был куда теплее, да и немцы были намного приветливей нынешних солдафонов!

Глава вторая

Москва. Воскресенье. 4 октября 1939 года

Вечером у бывшего особняка Гавриила Тарасова на Спиридоновке, где с недавних пор обосновалось германское посольство, было многолюдно. К дому то и дело подъезжали городские такси и извозчики-лихачи на покрытых блестящим лаком колясках с шинами-дутиками. Иностранные авто перемежевывались с машинами из ведомственных гаражей. ГАЗы и ЗИСы соседствовали с «ситроенами», «кордами» и «мерседесами». Из них выходили ослепительные дамы в драгоценных мехах, которых сопровождали элегантные мужчины, одетые по последней парижской моде. Все они спешили на прием, устроенный для московской богемы по случаю наступившего в рейхе Erntadankfest, или «Праздника урожая», — одного из главных национальных торжеств, отмечавшихся немцами с особой пышностью.

* * *

Зайдя со стороны Большого Патриаршего переулка, переименованного к тому времени в Большой Пионерский, Демьянов, показав охране приглашение, прошел через великолепную «античную» колоннаду проездного двора и, почти бегом поднявшись по ступеням парадной лестницы, оказался в холле первого этажа. Все двери были распахнуты настежь. В музыкальном салоне знаменитый джаз-оркестр Александра Цфасмана исполнял популярный шлягер «Аллилуйя», в большой гостиной танцевали пары, а в парадной столовой звенели приборы и гудели людские голоса.

Демьянов не вошел ни в одни из этих гостеприимно распахнутых дверей. Вместо этого он отправился в малую гостиную, превращенную работниками посольства в