Маяки Сахалина - Максим Привезенцев Страница 2

А если ты ещё и сам придумал проект – неси его до берега. «Маяки Сахалина» – не метафора, а тридцать живых огней на краю карты. У каждого свой характер, свой ветер, своя пауза. К каждому ведёт дорога, разговор, съёмка. А всё это – дни, бензин, монтаж, жильё. Стоит открыть бюджет – и от романтики дороги не остаётся ничего. Лишь таблица Excel: скелет мечты, аккуратно разбитый по строкам. Со стороны трудно поверить, но подготовка заняла больше года. И это ещё я торопился и собрал большую команду помощников.

Я погрузился в биографию Пилсудского – фигуры, случайно всплывшей в архивах, но удивительно точно совпавшей с настроением экспедиции. Чужой среди чужих и всё же оставшийся. Этнограф, много лет проживший среди айнов, он изучал их быт и культуру, пытаясь сохранить исчезающую память нивхов и айнов.

А я параллельно складывал другую хронику – маяков: их строительство и историю «навигационных башен» острова. До этого я и не подозревал, что моя собственная карта Сахалина окажется такой же белой, как снег на перевале.

Я вдруг понял: за этим белым снегом скрывается уникальность. Сахалин – единственный в мире остров, где уцелели маяки трёх держав. Русские, японские, советские. Три эпохи, наложенные друг на друга.

Сахалин как будто не открывался, а вспоминался. Фото, заметки, старые статьи не оседали в архивах, а прокладывали тропу, соединяющую маяки – на карте и в голове.

Пока я перебирал архивы и раскладывал бумажные карты, шла вторая, не менее важная работа – подготовка маршрута. Не романтическая, а инженерная: остров – не прямая дорога. Особенно если ты на мотоцикле. Особенно если за плечами – проект, а не покатушка.

Я нашёл Андрея Цоя случайно. Вернее, он сам нашёлся – через одноклассницу, которая услышала о моей идее и сказала:

– Макс, мой всё время по сопкам эндуро гоняет. У них своя команда. И гонку «No Place to Run» делают каждый год.

Первый разговор длился больше трёх часов. Цой спокойно, без пафоса, рассказал про их коллектив – «Сахалин Эндуро Парк», про трассы и гонки, про то, как они ищут маршруты там, где их никогда не было. Уже в тот вечер стало ясно: если кто и может помочь проложить путь ко всем маякам, то только они.

Потом мы перешли на телефоны. Он передавал координаты, точки дозаправки, делился опытом: где ждать броды, где затяжной подъём, где лучше не соваться. Свою часть маршрута они с командой собирали по рельефу, по памяти, по следам прежних выездов. Я сверял с картами, уточнял логику.

Проект пришлось делить на два этапа: осенью 2024-го – шестнадцать маяков юга Сахалина на мотоциклах, весной 2025-го – северные маяки на сноубайках. Без команды Цоя весь маршрут остался бы на бумаге: красивым, но нежизнеспособным.

Ещё до старта я набросал первый сценарий будущего фильма и вчерне разметил структуру книги. Понимал: после дороги всё придётся переписывать – она всегда рассказывает свою историю. Но и этого оказалось мало: вдруг выяснилось, что почти все сахалинские маяки – объекты Минобороны, и доступ к ним для гражданских закрыт. Пришлось строчить письма в адрес региональных властей с просьбой о поддержке. Или я оказался достаточно убедителен (читай – назойлив), или они действительно прониклись идеей, но спустя полгода у нас были все необходимые разрешения.

В феврале 2024-го я прилетел на остров – всего на несколько дней, чтобы познакомиться с командой экспедиции. Они сами настаивали: сахалинцы – народ вдумчивый и осторожный. Видимо, остров накладывает отпечаток: с незнакомцем в дорогу не идут. Проверить нужно было и сноубайк. Я никогда не садился на него и должен был убедиться, выдержу ли вторую часть маршрута – и выдержит ли он меня.

Всё сложилось идеально: дружба с командой завязалась сама собой, погода выдалась ласковой. Наши сноубайки скользили по снежным покровам сопок, лыжи пели под ветром, мороз и солнце сочетались, как у классика. Душа отзывалась тем же ритмом.

Свобода захлёстывала. Но я держал себя в руках: в состоянии вседозволенности легко вылететь из седла и потом собирать себя по кусочкам на замёрзшем озере, спрятанном за очередным «белым барханом».

Больше всего поразило, насколько непуганой оказалась здешняя фауна. Немногочисленная – зима всё-таки, – но живая настолько, что лес дышал вместе с нами. Рёв сноубайков не тревожил ни соболей, ни краснокнижных оленей-кабаргу. Они смотрели на наши манёвры спокойно, будто забыв, что по-прежнему остаются частью пищевой цепи.

В одном из распадков – узких долин между сопками, – остановившись для пары «эпических» снимков, я увидел охоту. Пятеро соболей окружили потерявшую бдительность кабаргу. Один из них молниеносным, отточенным прыжком вцепился в её холку. Всё произошло почти беззвучно. Я стоял, не двигаясь, наблюдая, как жизнь уходит за считанные минуты. Олень упал и стал обедом.

И вдруг в этой тишине, среди белого покрова и звериной точности, меня кольнула мысль: а если рёв мотора разбудит медведя? По словам местных, их здесь в избытке. По спине скользнул холодный пот.

Я оглянулся, плавно открутил газ и рванул догонять группу. На снегу соболи рвали кабаргу – зверька ростом с собаку. Их тёмные тела метались молниеносно, как ожившие тени. Снег темнел, тишина рвалась хрипами, и сквозь мороз прорезался сладковатый запах крови.

Я ускорился, зная: это останется со мной.

За три дня я поднялся с уровня «бесстрашного чайника» до «предпенсионного юниора», а там и до «продвинутого новичка». Один раз лёд проломился прямо под байком. Я ушёл по пояс в воду, но, к удивлению, не простыл: сноубордические ботинки не дали замёрзнуть. Другой раз слишком резко взлетел по склону и на полном ходу врезался в берёзу, спрятанную под скатом. Стиснул зубы – и сломал один. Впрочем, всё могло закончиться куда хуже, не будь на мне шлема. Больше ни одно дерево во время зимней экспедиции не пострадало. Зуб даю.

После всех испытаний в сноубайк я влюбился окончательно и уже предвкушал радости будущего зимнего мотопутешествия.

После тренировок я заехал в Государственный архив Сахалинской области. Несколько лет назад я передал туда коробки с плёнками из семейного архива: семь тысяч фотоснимков и восемь документальных фильмов, снятых моим дедом, режиссёром Владимиром Андреевичем Привезенцевым. С 2016 года архив кропотливо оцифровывает этот материал. К моменту моего приезда уже обработана большая часть, в том числе редкие кадры