Невидимая библиотека - Мария Сарагоса Страница 2

узнала молодого профессора права, с которым Федерико Гарсиа Лорка познакомил нас на премьере “Кровавой свадьбы”[6], – Антонио Луну. Но не стихи убитого поэта[7] слетели с его уст, а знаменитый фрагмент шестой главы “Дон Кихота” с рассуждениями о судьбе рыцарских романов, которые свели с ума злосчастного идальго. Я оглянулась на остальных, и мне показалось, что я одна ничего не понимаю. Наконец приятель Лорки завершил свою речь подобием судебного вердикта:

– На пути создания единой, великой и свободной Испании мы должны приговорить к сожжению книги сепаратистов, либералов, марксистов, распространителей “черной легенды”[8], врагов католической веры, болезненных романтиков, пессимистов, порнографов, экстравагантных модернистов, пошляков, трусов, лжеученых, а также скверные романы и бульварные газеты. В нашем списке Сабино Арана[9], Жан-Жак Руссо, Карл Маркс, Вольтер, Ламартин, Максим Горький, Ремарк, Фрейд и “Мадридский геральд”.

День книги в 1939 году был отмечен сожжением томов в Центральном университете Мадрида, назвали это событие “аутодафе”, словно мы возвращались в те времена, когда иудеев, еретиков и обвиненных в колдовстве приговаривали к сожжению на костре. Молодой фалангист облил башню из книг горючей жидкостью, а девушка в форме Женского подразделения Испанской фаланги – красный берет, синяя рубаха и темная юбка ниже колена – подала председателю горящий факел, и тот запалил погребальный костер. Руки взлетели в направлении огня в фашистском приветствии, и кто-то запел гимн фалангистов “Лицом к солнцу”, подхваченный большинством присутствующих.

Там же стояли и мы – еще недавно рисковавшие жизнью ради спасения того, что теперь так празднично пылало. Я огляделась в надежде перехватить чей-нибудь взгляд, но напрасно. Наверное, происходящее вызывало у моих соратников в равной мере стыд и ярость. Я встретила лишь взгляд больших черных глаз, которыми так восхищалась прежде и которые трудно было узнать под сулящим неприкосновенность красным беретом Женского подразделения, – раньше она ни за что бы его не надела. Запалив костер, она вернулась в строй.

Она не отвела взгляд. Может, заметила, что я плачу, хотя пошел дождь и его капли мешались на моем лице со слезами. Одна я плакала, слушая, как шуршат страницы, поглощаемые пламенем. Одна я не совладала с отчаянием и ужасом. Я не могла вынести ее предательства и не сдержалась. Странно, что я испугалась после всего, что видела, но я подумала, что человек, сжигающий любимые книги, не остановится и перед сожжением любимых людей.

Тот костер навсегда изменил мою жизнь, и девушка, наивно защищавшая право людей на трусость, погибла вместе со страницами, обратившимися в пепел. Я приняла решение и потому пишу сейчас эти строки: иногда маленькие люди вершат великие дела, о которых потом молчат.

Любителям коротких историй достаточно будет узнать, что я, Тина Вальехо, всех обманула. Всех, кроме той, что, не сводя с меня взгляда, бросила в огонь сигаретный мундштук с золотой гравировкой – двойной буквой “В”. Любителям длинных историй придется прочитать эту книгу, чтобы воскресить мертвых и увидеть невидимых.

Глава 1

Величайший секрет, какой я могу тебе доверить

Май 1930 года

Я всегда хотела работать в библиотеке. Помню, дома в детстве я раскладывала наши потрепанные книги по цветам и размерам – единственное интеллектуальное занятие, на которое мама не смотрела косо, принимая его за усердность домовитой хозяюшки, каковой мне, по ее мнению, надлежало стать в будущем.

Когда спустя годы я захотела сдать вступительные экзамены на филолого-философский факультет в Мадриде, то была уверена, что мама не разрешит. Маму звали Мария Консоласьон Эсперанса Рамирес де Вильегас, но все обращались к ней исключительно “донья Консоласьон”. Даже папа иногда называл ее так – не без ехидства. Трудно было допустить фамильярность в отношении женщины столь строгих правил, продолжавшей носить корсет, даже когда корсеты вышли из моды. Быть может, из чувства противоречия я, сколько себя помню, всегда представлялась Тиной, что крайне раздражало маму, и, верная своему принципу полного имени, она неизменно обращалась ко мне “Агустина Каталина”, растягивая “и”, чтобы продемонстрировать неудовольствие, власть и легкое презрение.

За этим пугающим обращением неизменно следовала присказка: “Вся в свою тетку Марию де лос Долорес”. Несомненно, имелась в виду свойственная нам с тетей Лолитой хаотичность, наша с ней неспособность ходить на каблуках, а также наша общая любовь к книгам, выводившая маму из себя. В первые годы жизни я терялась, пытаясь определить роль тети Лолиты, единственной маминой сестры, в нашей семье. Но однажды она исчезла – решила получить образование и уехала, хотя истинная причина заключалась, вероятно, в желании сбежать подальше от доньи Консоласьон, которая всегда была суровее, стройнее и требовательнее сестры. Когда мои родители получили наконец весточку от Лолы, та была уже замужем за учителем из Андалусии, о котором я не слышала ни одного доброго слова. Мама неустанно твердила, что тетя Лолита с детства избалована, поскольку родилась, когда бабушка с дедушкой уже не надеялись зачать еще одного ребенка, но правда состояла в том, что тетя сама стриглась, любила поесть, сходить в кино, выкурить тайком сигаретку. Словом, она любила то, чего не любила ее сестра, а именно – жизнь.

Сейчас мне думается, что я плохо знала отца. Он был человек властный и веселый, но это мог сказать любой, кто видел его хотя бы пару раз. Сколько себя помню, он восхищался Бенито Муссолини и поддерживал диктатуру Примо де Риверы[10] даже в самые трудные времена; после падения монархии он присутствовал на учредительном собрании Испанской фаланги в мадридском Театре комедии и щеголял в деревне в синей рубахе задолго до того, как другие стали искать укрытия под сенью этой организации во время войны. Тем не менее он постоянно ласково подшучивал над тетей Лолитой, называл ее “большевичкой”, чем выводил маму из себя. У нас были деньги, несколько тысяч гектаров земли и автомобиль испано-швейцарской компании – первый, что я видела в жизни, и долгое время единственный, что колесил по дорогам нашей комарки[11]. Мы жили в деревне в провинции Сьюдад-Реаль в огромном доме, где сновали горничные, конюхи, повара, гувернантки и другие слуги, которые я даже не знаю, чем занимались.

Я была уверена, что и отец воспротивится моей учебе в университете, но нет, и впервые в жизни мы оба удивили маму.

– Дорогой, университет не для женщин.

– Как и невежество. Особенно когда речь идет о моей родной крови. Если у масонов дочери учатся в университете, наша тоже может.

Я воспользовалась этим удивительным поворотом, чтобы заявить о своем желании поселиться в Женской