Предисловие к судьбе - Владислав Павлович Муштаев Страница 15

A ma connaissance il n’y a pas eu de «drame».

Andre Lvoff

--------------------

Институт Пастера

25, ул. Доктора Ру

(XV округ)

Телефон: 566-58-00

Париж, 8 февраля 1986 г.

Мсье,

Я не помню, что когда-либо слышал о «Терентии».

Насколько мне известно, «драмы» не было.

Андрэ Львофф

РАССКАЗЫ БОЦМАНА СЫСУНА

1.

Комнату я снял на Корабельной стороне в щитовом домике, продуваемом всеми ветрами мира. Домик когда-то принадлежал капитану небольшого рыболовецкого сейнера. Фамилия капитана была Филипушко. Его сейнер — небольшая скорлупка: палуба да мачта, да рубка — чуть больше будки, что ставят на садово-огородных участках.

Пугая шалых курортников гигантским номером «236», выписанным по борту с характерным наклоном, с каким проставляются номера на военных кораблях, он гордо бороздил воды прибрежных бухт. Вдова Филипушко, которой по наследству и перешел щитовой домик, вот уже несколько лет на пенсии. Каждый сезон она сдавала комнату, а то и две, оставляя за собой пристройку рядом с кухней, но с курортников брала значительно меньше, чем ее соседи по участку. Филипушко установил это правило. И теперь вдова, живя только на пенсию, неукоснительно следовала ему, повторяя слова покойного мужа: «Мы с тобой, мать, не станем заниматься русским бизнесом: воровать спирт, продавать, а деньги пропивать».

Домик стоял у моря. Стоило только открыть дверь, как обдавало йодистым запахом морских водорослей, выброшенных на берег морем, и горьким запахом чабреца. Это означало, что впереди лето. Можно будет бегать босиком по пляжу, купаться в белой пене прибоя, который ночью убаюкивал, а утром будил, ходить на лодке по заливу, ловить бычков с мостков причала, загорать и чувствовать легкую свободу, когда ничто не угнетает, ничто не волнует.

Обычно каждый вечер в гости к вдове с бутылочкой «Биле мицне» приходил боцман Сысун, старый рыбак, угрюмый молчун. Бутылку вина он выпивал один и слушал, как вдова поет украинские песни.

Посидев с часок, он, грузно опираясь на дощатый стол, вставал и, не прощаясь, уходил. Вдова убирала со стола, мыла стаканы и, ставя в буфет, ласково бормотала: «Бобыль старый, бродяга бездомный».

День шел за днем, и каждый день, прожитый у моря, все дальше и дальше отдалял меня от забот и хлопот. Писем мне никто не писал, да я их и не ждал ни от кого, сам я тоже никому писать не хотел. Последние два года моя жизнь напоминала лабиринт — два зеркала, поставленные одно против другого, творение пьяного Дедала, мифического персонажа, которому приписывается создание лабиринта на древнем Крите. Так бы и пролетел этот месяц...

Только однажды не встала Филипушко утром, не затопила печку в саду у дощатой пристройки, что служила ей летом кухней, не нажарила синеньких с помидорами и луком, не запела своей любимой о двух хлопцах, что скакали к дивчине степью, не полила из лейки дорожку у калитки. Она лежала в сильном жару, ее седые волосы, слипшиеся от пота, разметались по подушке.

— Продуло меня, сынок, — сказала она. — Ты уж прости меня, старую, но покормить тебя не смогу. Достань сам из погреба глечик со сметаной.

— Лежите, лежите. Я сейчас врача вызову, — успокоил я.

— Да не надо, сынок. Ты мне лучше молока горячего дай. К вечеру-то я встану.

Но вдова не встала ни к вечеру, ни через день, ни через неделю.

2.

В тот день с утра шел дождь — ситуга, как здесь его называют. Мелкий противный дождик то моросил, сплошной сеткой закрывая море, то ненадолго переставал, то вдруг неистово начинал хлестать косыми тугими струями, оставляя заметные оспины на морском песке, размывая и без того размытую, хлюпающую белесой, как молочный кисель, глиной дорогу на Воронцовское кладбище.

Машина, на борты которой Сысун приколотил черные с красным куски материи, забуксовала при въезде на кладбище, гроб сняли, и четверо мужиков в брезентовых рыбацких штормовках понесли его к могиле, отрытой накануне. Гроб поставили на деревянные козлы у могилы, и Сысун, взяв лопату, спрыгнул на дно. Подровняв осыпавшиеся края, он штыковой лопатой стал вычерпывать воду.

— Кончай, Сысун! Не вычерпаешь...

— В море бы ее похоронить, по нашему, по морскому обычаю.

Под днище гроба просунули веревки и опустили в могилу. Каждый бросил по горсти мокрой земли, засыпая белую крышку гроба с черным матерчатым крестом.

По дороге с кладбища я заехал на вокзал и купил билет. Оставаться у моря я не хотел, хотя соседи предлагали мне переехать к ним. После неожиданной смерти Филипушки ничто уже не радовало меня в этом прожаренном до синевы морском поселке.

Добравшись до дому, я стал укладывать чемодан, не заметив, как в комнату вошел Сысун и поставил на стол бутылку водки.

— Уезжаете? — угрюмо спросил он.

— Уезжаю, — ответил я.

— Это конечно, — сказал он. — Помянем Филипушку?

— Помянем, — согласился я.

Когда разлили водку, Сысун сказал:

— За моряков выпьем, квартирант. Выпьем за тех двух, которые спасли товарищей. Под Рыбачьим наш сейнер подорвался на мине и стал тонуть. Одну шлюпку сорвало взрывом, а другая, пробитая осколками, с трудом бы выдержала пятерых. Семерым, оставшимся из команды, в одной шлюпке и полчаса не продержаться на плаву. И тогда двое прыгнули в воду. Сами прыгнули, без всяких там жребиев. Наш капитан и боцман. Через сутки их подобрал торпедный катер. За них двоих и выпьем, — и Сысун осушил стакан.

Я выпил свой и, налив холодной колодезной воды из глечика, запил.

— Кто же они, Сысун? — спросил я.

— Капитаном на сейнере был Яков Филипушко, а боцманом — его жена, покойная Марья Филипушко. За них и пили, квартирант. Читал я у крестника в книжке про парня одного, звали его Курцием. Давно он жил, да и жил ли, кто его знает. Так вот он город Рим спас. Читал?

Я знал легенду о Курции, но отрицательно покачал головой.

— Так тот Курций город спас, — продолжал Сысун. — В том Риме, значит, щель посередке образовалась, и один поп заявил, что Риму ихнему угрожает страшная опасность, пока существует эта самая щель, а заделать ее можно только самым что ни на есть высшим благом Рима.