Распознавания - Уильям Томас Гэддис Страница 142

Этот дом хранил ощущение утраты; хотя здесь уже давно никто не приходил и не уходил. Коридоры звенели от гнетущей привычности и — возможно, из-за расстояния, покрывавшегося каждым шагом, — не изглаживалось ощущение размытости, размытости от собирательного детства: слишком медленно двигаешься слишком быстро, физически отдыхая, прибываешь слишком рано без расхода или пульсации усилий, заполняешь слишком большой объем и оттого становишься менее, а не более сильным, меньше шансов спрятаться.

Его тянуло помедлить, минуя воздетую покалеченную руку безносой Олайи, с ладонью на вещах, подтверждая их массу; и каждый весил достаточно в ответ, сопротивляясь касанию в подтверждение своей реальности — то есть в опровержение тех реальностей, что заняли его место.

Перестрадав варварское детство того, чтобы безжалостно давать и принимать, цивилизованный возраст учится защищать, что имеет, не отдавать и не принимать свободно, доверять собственному недоверию превыше веры, интригующим другим — превыше невинных. Интрига, в конце концов, рациональна, в нее разум может впиться зубами, победить хорошим пищеварением рассудка, — безнадежная перспектива для беззубого сердца, и только Бог знает, что дальше учудит невинность. Так благоразумие спасает чувства — и тем изгоняет из досягаемости, благоприятствуя лишь тревожным взглядам того, что очередной герой вышел из пустыни назвать «более тонкими нюансами нашего поведения»{250}.

В неосвещенном коридоре, где стояла в своей нише Олайя, он остановил подушечку большого пальца на отломанном носу святой, — и улыбнулся той же невольной улыбкой узнавания, что озаряла его лицо, покидала и возвращалась, с каждым разом задерживаясь чуточку дольше и растягиваясь все полнее, пробуя незнакомую территорию, с самого его прибытия.

Детство, сама прямота: ничто не подступится к нему иначе как на самых доверительных условиях. Это нюансы опыта допускают тени страха, но черно-белость детства открывает доверительность ужаса. Здесь благодушная Олайя страдает от разорения лица с тоскливой тяжестью в каменных очах, теперь пустых от мстительной злобы, хотя когда-то они грозили слепым правосудием неподготовленным путникам; и рука, некогда вскинутая размозжить мимопроходящий череп, теперь распрямилась в благословении. Может ли время подарить утешение больше, чем повторная встреча с объектами ужаса и разоблачение их фальши в проблеске рассудка? Триумф! словно он чище, или счастливей, или скудней в разочаровании, чем мертвящий шок повторной встречи с объектом любви.

Песни невинности и опыта{251} наполняют голову, столь пустую от боли, что боль забылась, свара, но упорядоченная, последовательность пристойного насилия, исполненная столь же аккуратно, как ссора между Приятными и Неприятными Мыслями в генделевской «Альмире»{252}. Нигде в пределах видимости или слышимости не было часов.

— И хммм… осквернил, значит, да? И отменил коней, которых ставили цари Иудейские солнцу пред входом в дом Господень близ комнат Нефан-Мелеха… хммм, Мелеха? Мелиха? евнуха, что в Фаруриме, колесницы же солнца сжег огнем…{253}

Это из-за двери кабинета на зловонной колеснице тмина принеслось в коридор, где он стоял, чуть не постучавши.

— Он сместил жрецов, и хммм которых цари Иудеи поставили возжигать благовония в святилищах на возвышенностях, в городах Иудеи и вокруг Иерусалима, и возжигавших благовония хммм хмммф Баалу, солнцу, луне, созвездиям и звездному воинству…

Хоть прекратились слова, продолжался тмин, порожний, но поддерживающий воинственный покой в коридоре, где он опустил руку, не постучав. Затем, повернувшись от двери, он сказал себе вслух,

— Как же я защищен здесь от случая.

— В драгоценной крови…

— Джанет!

— Да, ответила она громким ясным шепотом, — я знала, что ты вернешься. Она стояла перед ним, сцепив свои руки в перчатках, и ее глаза сияли от того света, какой был в коридоре. Он уставился мимо нее со словами — Мой отец…

— Все еще ждет тебя, поддакнула она с нетерпением. — Наш Отец…

— Джанет, сказал он, минуя ее и улыбаясь ей, чтобы успокоить великое возбуждение, грозившее, когда она подошла так близко, как только возможно без прикосновения, прорваться каким-то неистовым выражением приветствия, — да, я вернулся.

— Раббони{254}, они сомневались, сказала она. — Я — нет.

— Да, увидев тебя здесь, и… он запнулся, — я… мой отец… пятясь от нее, — вернулся…

— Из гробницы! — прошептала она ясно.

— Да, это… в каком-то смысле, промямлил он, потянувшись к двери, — восстановившись после… Боже правый, я… Он нашарил ручку позади; и она отстранилась, отражая бдительные углы древесины за собой.

— Это… успокаивающее чувство… продолжал он, рисуя в воздухе между ними ладонью, — снова оказаться дома… хотя шорох двери застил его слова ей, — здесь, снова почувствовать себя собой, здесь…

— Они не узнают тебя.

— Почему я и вернулся…

— Сказать им, что это ты, вернулся?

Сзади его объял холод улицы. — Я… я… он начал дрожать.

— Или скажешь им сам, в свое время? спросила она, делая шаг ближе.

— Да-да, сказал он, прокладывая дверь между ними, захлопывая ее напористо покорное, заговорщицкое подтверждение в темном коридоре вместе с ней.

Обрывки облака, до этого найденные рассветом, паря без видимой цели, встречались тут и там сейчас, когда небо стало светлым. Их делегация двигалась ровно на восток, к солнцу; а другие, темно обособленные на западе, сговаривались над горой Ламентейшен, куда он поднял глаза. Это был самый выдающийся подъем в гряде холмов, привлеченных к ясному горизонту; и уже по этой простой причине то был горизонт, за которым лежит судьба. Вновь холодный воздух колол с каждым вдохом. Что бы ни говорила карта, за горой Ламентейшен лежала Лапландия, дожидаясь Евангелия. От шага к шагу он ронял свой вес, со встряской, когда били его ноги, сдерживая его на твердом склоне по пути к каретному сараю; и примечательно здесь, как и внутри, было расстояние, покрытое в несколько шагов, каждый — знакомое измерение принуждения, но без ощущения движения, рывка, на каком некогда настаивал этот обрывистый уклон.

Городской Плотник стоял на своей платформе, со слегка отсутствующим, но все же ожидающим выражением на лице. Во многом, пожалуй, подобно доброму королю Богемии Вацлаву, оглядывающему свою еще столицу, простертую перед ним папским интердиктом, Городской Плотник взирал на город, простертый под неподвижным холодом, спровоцированный своей крамольной тишиной; и здесь, как там, — на приближение бледного худого человека в скудном одеянии.

Но как бы там ни было, тень Яна Гуса, возможно, выскочила из-за Ламентейшена и ожила, — зубы дребезжат, плечи склонены вперед и даже ладони, втиснутые в поисках тепла в