Джорджия - Дон Трипп Страница 14

Она взмахивает рукой примерно в мою сторону.

– Твоя модель?

– Мисс О’Кифф любезно согласилась сегодня исполнить эту роль.

– Мисс О’Кифф.

– Если ты обуздаешь свои предположения, я вас познакомлю.

Она поворачивается и смотрит на меня, как будто бы теперь, когда она вооружилась моим именем, это ей позволено. Я чувствую, как пролетают секунды в ужасном, клаустрофобном полумраке этих комнат, этого брака.

Я стою неподвижно и отвечаю на ее пристальный взгляд. Мне не остается ничего другого, кроме как стоять тут и играть в этой встрече свою уродливую роль. Я пытаюсь сдерживать тошноту, которая накатывает волнами, а из ее глаз тем временем льется ярость: в том, как она смотрит на меня, – яд. И неважно, что мы никогда не занимались любовью в полном смысле этого слова, теперь я это вижу. Какая разница, если все выглядит так, как выглядит? Она – женщина, для которой главное – фасад, и вот теперь ее дом с безупречным фасадом рушится.

Но пока она смотрит на меня, я медленно осознаю, что для нее все не так-то просто; мало ощущения, что тебя предали, к нему примешивается еще и яростное изумление от того, что он позволил занять ее место женщине вроде меня – плохо одетой, из простых.

– Эммелина, веди себя прилично, – говорит Стиглиц.

Мы обе потрясены – его голосом и издевкой, которая в нем безошибочно угадывается, и едва эти слова падают в стеклянную тишину комнаты, ее лицо искажает чудовищная гримаса, и она начинает вопить: изменник, грязь, ничтожество, шлюха.

Я надеваю вторую туфлю и шагаю мимо них, ударяюсь коленом о ножку письменного стола, боль внезапная, резкая, но я не останавливаюсь. Нахожу входную дверь, и вот я уже ее миновала. Бью ладонью по кнопке лифта и жду на лестнице, их голоса приближаются, потом вдруг резкая пауза, сдавленный всхлип, и за ним – вопль, звук ужасный, прерывистый, странный – больше никогда в жизни не хочу такое услышать.

XI

Студия больше не ощущается как дом. Вхожу, сажусь за стол – не сидится, стул слишком жесткий. Мне придется уехать. Мы сделали ужасную вещь, и я это допустила. Куда угодно, лишь бы не оставаться. Вернуться в Техас. Или к сестре Аните. Приползти на коленях и умолять впустить меня в одну из свободных комнат, пока не приду в себя, не найду работу, не разберусь, куда деться.

Я вытаскиваю из шкафа и комода свои вещи. Платья, туфли. Пакую книги, которые привезла с собой. Письма от сестер. Задумываюсь, глядя на краски и кисти. Они мои? После того, что случилось сегодня, – нет. В этой комнате нет ничего моего, кроме того, что я привезла сама, и брать ничего отсюда нельзя. «Не забывай об этом», – горько говорю я себе и чувствую, как что-то тихо разрывается в сердце. Стены на вид грязные, отвратительные, желтый цвет – печальная насмешка над самим собой – облупившаяся краска на краях радиатора под окном. А эти щели – раньше я их не замечала.

Как же мне здесь нравилось, в нашей комнатушке. Всего двенадцать часов назад я лежала на этой узкой постели одна, зеленая ночь набегала волной на эти самые стены, и мансардное окно будто сеть удерживало звезды. Я смотрела вверх, в ночь, которая лилась на меня словно дождь, я скучала по нему, любила его и считала, что эти четыре стены составляют самую чудесную комнату во всем белом свете.

Мне нельзя оставаться. К Аните ехать не хочу – она станет задавать слишком много вопросов, и меня бросает в дрожь от мысли, что придется ей объяснять. Матери, к которой можно вернуться, у меня нет. А отец работает где-то в Вирджинии, и мы не разговаривали с ним уже несколько месяцев. Впрочем, я могла бы его отыскать. Он не потребует отчета о том, как это вышло, что его старшая дочь, самая сильная, гордая и способная, взяла и наломала таких дров.

Мое внимание привлекает рисунок углем. Он оставил его на столе рядом со своей черной папкой, в которой хранятся другие мои работы. Я касаюсь края бумаги – такой дешевой, ничего лучшего я не могла себе позволить.

Кладу рисунок к своим вещам и ложусь на кровать, лицо закрыто ладонями, жаркие слезы.

Он приходит вечером с осунувшимся лицом. У него с собой портфель и саквояж. Она выдвинула ультиматум: больше никогда не видеться со мной или больше домой не возвращаться.

– Мне и десяти минут не понадобилось, чтобы собраться, – говорит он.

Я смотрю на него не мигая. Впечатление такое, будто он чуть ли не гордится собой. Тут взгляд его падает на мои вещи, сложенные на постели, стопку книг, рисунок углем.

– Что это? – спрашивает он.

– Мне нельзя оставаться.

Он переводит взгляд с открытого чемодана на меня.

– Нет, – говорит он.

Это такое легкое слово, нет, оно может означать множество разных вещей, но в данное мгновение, в этой комнате, окутанной синими сумерками, в этом крошечном ничто я слышу, как рассыпается вдребезги его сердце. Всего одно словечко. Нет.

Я подхожу к нему, обхватываю руками. Он крепко прижимает меня к себе.

– Я не хочу разбивать твою семью. Не хочу причинять тебе боль.

– Ты не можешь причинить мне боль – если только не уедешь, – говорит он тихо. – Я откажусь от чего угодно и от кого угодно, если они не в состоянии этого понять.

Я отстраняюсь от него. Мне нужно увидеть его лицо. Глаза – усталые, в сеточке морщин. В тусклом свете они кажутся глубже, чем на самом деле.

– А что с Китти? – спрашиваю я.

– Я не знаю.

– До сих пор ты оставался ради нее. Она будет страдать, ты знаешь это. От того, что ей тяжело, ты тоже станешь страдать. Я это понимаю, ведь она твоя дочь.

Он все это время держит меня за плечи и сейчас хватается еще крепче.

– А ты – моя жизнь.

В следующие несколько дней разворачиваются последствия драмы: поток обвинений, слезных телефонных звонков, писем от Китти, которые лично приносит посыльный. Ее горе и гнев на отца за то, что он сделал. Но от писем ощущение пустышки, будто написано под диктовку.

– Это мать всю эту гниль ей скармливает, – говорит Стиглиц.

– За это частично ответственны мы.

Он оборачивается.

– Ты не понимаешь, что говоришь. Этот брак был окончен задолго до того, как появилась ты.

Я чувствую, как съеживаюсь, превращаюсь в нечто размытое, лишнее. Тогда он тянется ко мне