Похищенная синьора - Лаура Морелли Страница 14

Отец Лизы словно прочел ее мысли:

– Мне посчастливилось встретить Франческо дель Джокондо и его братьев на одном третейском суде, касавшемся нашего фамильного дела. Они тоже пришли искать правды – вроде бы другой их брат, занятый торговлей шелком в Португалии, задолжал им денег. Разговорились мы, в общем, и я не упустил возможность упомянуть, что у меня дочь-красавица на выданье. В итоге мы сошлись на том, что в качестве скромного приданого Франческо дель Джокондо устроит поместье у Сан-Сильвестро в Кьянти – одно из наших последних уцелевших владений, и лучшее, на мой взгляд. Да и в конце концов, имя Герардини, главное наше достояние, чего-то да стоит.

– А добродетели Лизы и вовсе бесценны, синьор, – добавила Беллина.

– Это само собой, – заулыбался довольный отец и ласково потрепал дочь по щеке. – Ты будешь заботиться о Лизе как прежде, – продолжил он. – Бог даст, скоро у нее появятся свои детишки, за которыми тоже надо будет присматривать. Ты всегда служила нам верой и правдой, Беллина. Франческо дель Джокондо и его домочадцы примут тебя к себе, это прописано в условиях брачного договора. – Он снова улыбнулся было, но улыбка мгновенно исчезла – видимо, синьор Герардини понял, что проговорился: он решил судьбу Беллины, включив ее имя в договор до того, как спросил, согласна ли она последовать за его дочерью. – Ты так же, как и Лиза, будешь представлять там род Герардини. Смотри, не посрами нас.

– Конечно, она не посрамит, батюшка! – Лиза взяла Беллину за руку. – Ты же знаешь, Беллина – самый верный друг в мире, и она позаботится обо мне лучше всех. Все будет идеально! Правда, Беллина?

Беллина заставила себя улыбнуться.

– Идеально, – кивнула она. – Perfetto[21].

Леонардо

Милан, Италия

1497 год

Моя фреска идеальна, говорят монахи. Perfetto.

Но я знаю, что это не так.

Как изобразить олицетворение предательства? Этот вопрос мучает меня дольше, чем я готов признать.

Северная стена монастырской трапезной наконец-то кое-где обрела краски. Месяцами она белела штукатуркой; один за другим на ней появлялись, стирались и снова возникали наброски углем. Но теперь композиция намечена, симметрично выстроена: Христос сидит за столом в окружении учеников на тайной вечере, ставшей для них последней. Я проработал все лица. Все, за исключением одного.

– Настоятель уже теряет терпение!

Это мне сообщает Лодовико Сфорца, герцог Миланский. Мой покровитель. И друг.

Коренастый темноволосый герцог меряет шагами трапезную, заложив руки за спину. У дверей праздно переминаются с ноги на ногу его гвардейцы, поглаживая гравированные рукоятки мечей. Выглядят они презабавно в своих доспехах. Должно быть, для них скука смертная вот так целыми днями топтаться на пороге, глядя, как я расхаживаю туда-сюда, подправляя эскиз на стене куском угля. Сейчас они смотрят, как я слезаю с шаткой лестницы и отступаю от стены, чтобы обозреть всю незаконченную фреску.

– Да, ваша светлость. – Я скребу в бороде. Мне отлично известно, что терпение теряет вовсе не придурковатый настоятель, а сам Лодовико. Это он недоволен тем, что я работаю так медленно.

Обвожу взглядом фигуры, обретающие форму на стене. Иуда Искариот. Предатель. Он единственный, чей образ я никак не могу придумать.

Длинный стол, такой же, как те, что стоят здесь, в трапезной, протянулся на переднем плане росписи; апостолы восседают по бокам от Христа группами по трое, вписанные в невидимые треугольники, – приятная глазу композиция, старый трюк. Отныне доминиканская братия монастыря Санта-Мария-делле-Грацие будет уплетать жижу, называемую тут рагу, созерцая новенькую «Тайную вечерю» на стене. И грядущим поколениям она тоже послужит объектом для духовных медитаций.

Но работа что-то не ладится. Я делаю глубокий вдох, впуская в себя знакомый запах сырой штукатурки и пигментов; впрочем, этот запах и так уже сделался частью меня, мне кажется даже, что он сочится из моих пор вместе с по2том.

При обычных обстоятельствах Лодовико всегда приглашает меня отобедать с ним и монастырской братией, когда приходит посмотреть, как я рисую. Говорит, это его успокаивает – отрадно наблюдать, как я накладываю один слой краски за другим на стену. Неспешная, кропотливая работа. Я ему сочувствую всей душой – герцог только что потерял жену, свою Беатриче двадцати одного года от роду, и вместе с ней новорожденное дитя. Обоих безвременно прибрал Господь. Окна в Кастелло-Сфорцеско, замке Сфорца, еще убраны черными шелками. Кто я, чтобы отказывать другу в возможности немного отвлечься, глядя, как высыхает на стене краска?

Но Лодовико не нужно думать о том, как выписать лицо Иуды. Это моя забота, а у герцога и своих хватает.

Французы идут. По крайней мере, об этом шепчутся монахи.

Я, право слово, удивлен, что французское войско еще не подступило к воротам Милана, не красуются там всадники на черных мускулистых боевых конях, не полощутся на ветру королевские стяги, синие с золотом, не полыхают на солнце металлические шлемы. Но говорят, французы уже разорили мой родной город, Флоренцию.

– Лео!..

Лодовико, герцог Миланский, подступает ко мне. Имя мое, произнесенное сердитым голосом, разлетается эхом под сводами пустой трапезной. Знакомо бренчат герцогские регалии на груди, затянутой в голубые шелка.

На миг я крепче сжимаю перекладины старой лестницы испачканными краской руками.

– Ваша светлость? – говорю я, оборачиваясь к нему, и встаю лицом к лицу. Некогда, стоя вот так же перед Лодовико Сфорцей, по прозвищу Мавр, я пребывал во власти благоговейного трепета, хотя он на целую пядь ниже меня. Но теперь я испытываю лишь сострадание. Нет, жалость. Он взирает на меня пристально, выпятив грудь, – этакий победоносный боевой петушок, даже сейчас. Однако с такого близкого расстояния я вижу, что его борода, всегда пышная, умащенная маслами, всклокочена, торчит нечесаными прядями; глаза запали, краснеют прожилками, под ними залегли тени. Прискорбные события минувшего года оставили свой след.

Все то время, что я прожил в Милане – а с тех пор, как мне удалось сбежать из Флоренции, прошло почти пятнадцать лет, Лодовико был моим благодетелем, воистину. Но помимо того, он стал мне другом и конфидентом, вернее сказать, я стал таковым для него. И вероятно, я сделался неким символом его величия. Однако сейчас он на меня гневается.

– Братия и настоятель долго проявляли снисходительность к тебе, – говорит герцог. – Что тебе нужно, чтобы закончить работу?

Пауза затягивается – я размышляю, не сказать ли ему правду. Правду о том, что мои новые, впервые опробованные краски отказываются взаимодействовать со штукатуркой как следует. Что фреска трескается и идет пузырями. Что я умираю от желания соскрести ее