Томский телеграфист - Мария С. Бушуева Страница 12

следующих поколениях? Дьявольский замысел? Или… или от пережитого у Диева ум за разум заходит? В Мокшане по соседству жила неприятная семья, бездетные муж и жена, отец Диева перед смертью жаловался, мол, они и навели на него неизлечимую хворобу за то, что не уступил им части своей земли, прилегающей к дому. Тогда Диев посчитал слова отца болезненным бредом, почему же сейчас сам начал подозревать подобное?

Идя с поминок по Воскресенской с двоюродным братом Никодимом – прошло сорок дней с ухода протоиерея Антония – Диев попытался разрешить возникшие сомнения, подумав: «Никодим после Казанской духовной академии много образованнее меня, потому про чёрную сторону мира должен знать нечто конкретное».

– Всё на самом деле просто, – ответил Никодим, откидывая ладонью со лба кудрявую прядь, – свет там, где прощение и любовь. Тьма там, где вражда и ненависть.

Диев утаил, что почему-то стал подозревать в служении тьме жену и её брата.

– А Толстой, – спросил осторожно, – разве не сеет вражду? Почему он выступил против церкви? Об этом писали газеты.

– Думаю, ему не даёт покоя не сама церковь, а слава отца Иоанна Кронштадтского.

– Но это же мелко.

– Мелко было бы, коли Толстой воевал бы с самим отцом Иоанном, а он как человек-гигант расширил предмет борьбы до масштаба всей церкви. И кое-какие недостатки указал верно. Все пороки общества и к нам проникли. Но им противопоставлено многовековое искреннее служение честных и верующих священников.

– Жена считает, что сами церковные службы устарели. Ведь любая форма со временем костенеет или ветшает, разве не так?

Никодим не стал углублять тему и касаться взглядов Шурочки. Только заметил:

– В застывшей форме служб символически выражена вечность.

Простившись с Никодимом, Диев поплёлся домой. Видеть ни жену, ни детей не хотелось. Для малышни не было гостинцев, обычно посылаемых Стефанидой Акинфиевной или её сестрой – добрейшей Олимпиадой. С поминок гостинцы не отправляют.

Внезапно Диева догнал Мишка, он забегал на Воскресенскую, но, перехватив пару блинов, мгновенно исчез.

– Вы как? – спросил, приостановившись. Шелестела еле слышно молодая листва, маняще пахло первыми цветами. Служителей порядка вблизи не было. – Пришли в себя?

– Я из себя и не выходил, – неумело пошутил Диев.

– Это вам так казалось. Со стороны виднее.

Диев не возразил. Что спорить?

– Дознание не закрыли? Всё ещё мучают?

– Пока не закрыли. – Диеву вдруг стало обидно, что он так и не прочитал статью Толстого, из-за которой перенёс столько унижений: донос кучера, допросы, обыск.

– Мне бы хотелось ознакомиться с брошюркой «Неужели это так надо?» – Он, постарался придать подрагивающему голосу весомость.

– Хотите узнать, за что страдали?

В который раз Диева поразила Мишкина проницательность.

– Да хотя бы и так.

– Передам через тётку Лебёдку.

Через пару дней брошюру, опасаясь полиции, Диев уже нёс домой. Он намеренно шёл неторопливо, изображая полное спокойствие, хотя чувствовал себя не человеком, а зайцем, обложенным охотниками. «Видимо, дух Толстого мне помогал, – думал вечером, собираясь читать статью, – желает, видимо, граф, чтобы отставной титулярный советник Диев с его рассуждениями тоже ознакомился». И опять собственные мысли показались Диеву странными. «То родная жена предстаёт чернокнижницей, то начинаю верить в помощь духа. Нет, необходимо срочно вернуть трезвость своему загнанному бедами разуму».

Начало статьи Толстого Диев прочитал поздно вечером, когда Шурочка и дети уснули. Жена часто теперь засыпала, обняв не мужа, а младшую дочку Ирочку, слабенькую здоровьем.

«Стоит среди полей обнесённый стеной чугунолитейный завод с не переставая дымящимися огромными трубами, с гремящими цепями, домнами, с подъездной железной дорогой и раскинутыми домиками заведующих и рабочих. На заводе этом и в шахтах его, как муравьи, копаются рабочие люди: одни на 100 аршин под землею в тёмных, узких, душных, сырых, постоянно угрожающих смертью проходах с утра до ночи или с ночи до утра, выбивают руду. Другие в темноте, согнувшись, подвозят эту руду или глину к дудке и везут назад пустые вагончики, и опять наполняют их, и так работают по 12, 14 часов в день всю неделю…»

«Всё так и есть, – подумал Диев. – Правду граф пишет. В Томской либеральной газете «Сибирская жизнь», основанной старшим братом городского головы Макушина, тоже признавали, что заводчане упорно требуют 8‑часового рабочего дня. Поговаривали, что автора заметки потом наказали».

«…Другие же мужики тут же недалеко от завода сидят на шоссейной дороге, пригородив себе из рогожки защиту, и бьют шоссейный камень. Ноги у этих людей избиты, руки в мозолях, всё тело грязно, и не только лицо, волосы и борода, но и лёгкие их пропитаны известковой пылью»

Видел Диев таких мужиков. И граф, оказывается, видел: зоркие, однако, у него глаза, высоко сидит в своём имении да глядит далеко.

«Стороной же от шоссе едут два верховых: мужчина на английском жеребце и дама на иноходце. Не говоря о цене лошадей и сёдел, одна чёрная шляпа с лиловым стоит два месяца работы каменобойцев, а за стик-хлыст, модный английский, заплачено столько, сколько получит в неделю подземной работы тот малый, который идёт, довольный тем, что нанялся в шахты…»

Диев встал, походил по комнате, снова лёг. И его собственный заработок не позволил бы приобрести для Шурочки такую шляпку… Купить-то, может, и купил бы, да только ни на еду, ни на что другое денег бы не осталось… Значит, статейку-то запретили за правду, вот оно что. Он положил брошюру под подушку и задремал.

Разбудили его сильные удары по ногам и крик. Разъярённая Шурочка, сбросив с него одеяло, не сидела, а стояла рядом в кровати. Белая сорочка, задравшись, открыла полное её бедро, казавшееся не частью женского тела, а движущейся рукоятью работающего молота. Избивая мужа, Шурочка кричала:

– Старый болван! Что я нашла у тебя под подушкой! Ты решил нас в тюрьму посадить? Детей сиротами оставить?

Шурочка собирала и бросала в мужа все бранные слова, какие знала. Диев, отбиваясь от молотящей его жены, дрожащим голосом проговорил тихо:

– Такую же брошюру ты сама прятала у нас в доме. Из-за неё-то всё и случилось.

Шурочка устало упала на кровать, выдохнула:

– Сейчас же пойди и сожги!

Глава девятая

Паспорта

Июль 1905 года. Ново-Николаевск

— Почем пирожки?

Она сразу узнала Лебедева, несмотря на изменение его облика: теперь его лицо завершала короткая интеллигентская бородка, ностальгически откликнувшаяся в душе торгующей острым воспоминанием о той томской среде, из которой она выпала потерянным с пальца обручальным кольцом.

Громко назвав цену, шепнула:

– Похоже, среди моих провокатора нет.

– Устройте-ка сегодня семейный праздник.

Купив все пирожки, Лебедев направился к палатке