Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 11

цвет, подштанники и нижние юбки темнели от частых полосканий в мутной воде Тибра, но не отбеливались, поскольку за эту услугу прачка запрашивала слишком дорого: мать фыркала, негодовала, возмущалась, но поделать ничего не могла. Отец презирал мужчин, позволяющих женам себя тиранить. Он утверждал, что существует четыре типа мужей: мужья, достойные этого имени, знающие, как внушить уважение и управиться с домом; трусливые мужьишки, что малодушно оставляют штаны женам, а те в ответ ездят на них верхом; мужланы, мастера командовать, вспыльчивые, высокомерные и докучливые; и горе-мужья, игроки, бабники и выпивохи. Себя он гордо причислял к первой категории, хотя временами и повторял саркастически, что лучше бы ему вообще не жениться, ведь для мужчины подпруга куда лучше супруги, а от женщин один вред.

Сам отец в ту пору считал, что ни одна женщина ни капли не смыслит в искусстве, музыке и литературе, а уж тем более не в состоянии управиться с домашним хозяйством. Всякий раз, как он вспоминал, что нужно заглянуть в Книгу счетов, чтобы проверить список долгов, просроченных платежей и расходов, стоил ему седых волос. «В доме, – ворчал он, – даже пауки полезнее женщин, паразитов и транжир, только и умеющих, что сокращать доходы». Убедить его в обратном мать так и не смогла.

Сказать по правде, она то и дело прибегала к услугам бакурри[22] из гетто: заложила ожерелье, чтобы купить веер, веер – чтобы купить перчатки из кошачьих шкурок, перчатки – за семь пар шелковых чулок, а шелковые чулки – за лисий хвост, и в этой круговерти в итоге потеряла и то, и другое, и третье. Не то что ее Джованни, обожаемый и люто ненавидимый, порой за одно и то же, который все заработанные деньги – случалось, немалые – тратил на печать собственных книг или покупку чужих. Ничто другое ему стоящим не казалось.

Темнеет, но я упрямо иду вперед, поскольку не хочу, чтобы Альбину наказали за мое ослушание. Не оглядываясь, семеню под едва ощутимой ноябрьской моросью, ноги тонут в затопившем улицу вонючем болоте, где собираются испражнения из ночных горшков, шкурки от жареных каштанов, лошадиная моча. Выскочив на виа дель Корсо, я кое-как пробираюсь через толчею, стараясь избегать толпы, движущейся мне навстречу, словно девятый вал. Опустевший, неуютный, мерзлый, словно ледник, дом у Приюта неисцелимых мне покидать не хочется: там, на одной лестничной площадке с нами, живет отцовский друг, тоже художник, и дочери у него – наши ровесницы. А поскольку матерям приходится заниматься новорожденными, мы без помех можем играть хоть целый день.

Моего братишку звали Рокко. Он был хилый, вечно плакал и не давал нам спать по ночам. Вот почему, когда мать нашла его под одеяльцем, застывшего, словно птенчик на морозе, и издала вопль, до сих пор звенящий у меня в ушах, я не слишком расстроилась. Не рыдала, не рвала на себе волосы, как Альбина, которая любила таскать его по двору, завернув в белую пеленку, и с гордостью показывать подружкам, будто младенца Иисуса из рождественского вертепа. И в нашем переезде тоже виноват Рокко. Мать не хочет жить там, где умер ее малыш. Схоронили его рядом с Вирджинией, в церкви Матери Божьей, что на пьяцца дель Пополо. Личико почившего братишки казалось мне восковым.

Оглушенная гвалтом и выкриками прохожих, я едва не попадаю под карету – не то быть бы мне плоской, словно пицца. А все потому, что, залюбовавшись ею, я восторженно замираю прямо посреди дороги. Без кареты ты в Риме никто. Сама я ни в одной из таких еще не сидела и не могу представить, каково это: смотреть свысока на дорогу и бедняков, что тащатся по ней пешком. Наверное, все равно, что для меня – наблюдать за муравьями, вереницей бегущими по полу: я могу следить за ними, восхищаться трудолюбием, но потом, преисполнившись отвращения, непременно расшвыриваю всю эту братию в разные стороны, а тех, кто остается, давлю пальцами. Кучер в ливрее отмахивается от меня кнутом: и развелось же попрошаек на римских улицах!

Я шагаю вперед, пока еще чувствую ноги, пока различаю в сумерках вывески лавок. Вокруг все чужое. Вот бы добраться до бабушки Изабеллы… Я знаю, это где-то очень близко, но не могу вспомнить дорогу. Я заблудилась.

Дрожь сотрясает тело, зубы стучат, я падаю, поднимаюсь, утираю безудержно текущие по щекам слезы. В сгустившейся темноте никто меня не замечает. И я стараюсь не замечать прохожих. Вот какой-то мужчина мочится у стены кардинальского дворца – нашел тоже отхожее место. Из дверей, помахивая дубинкой, выглядывает слуга в золотых галунах, кричит, чтобы тот шел ссать в вонючую дырень собственной матери, и охальник убегает с болтающимся поверх штанов причиндалом. Морось застит мне глаза, будто платок при игре в жмурки. И вдруг я различаю трепещущий огонек фонаря над распахнутой дверью, ведущей в полуподвал. Из щелей-отдушин пробивается теплый свет. Читать я еще не умею, разбираю только рисунок на вывеске: фонтан. Я замерзла и проголодалась, а это определенно остерия.

В остериях отец бывает часто. Порой он проводит там целый вечер, за которым следуют бурные перепалки с матерью. Она кричит, что остерии доведут его до греха, он же уверяет, что посещает их лишь ради вдохновения: мол, только там и можно отыскать персонажей для комедий и записать самые лучшие шутки. Его послушать, так остерия – это величайший из театров мира. Мать в ответ причитает, что он совсем закоснел в своем вранье. И требует, чтобы отец выбросил из головы всю эту театральную отрыжку. Театр – всего лишь забава, хлеба насущного он нам не даст ни днесь, ни после. Ремесло художника – вот что позволяет нам набить брюхо.

От свечей под сводчатым потолком больше дыма, чем света. В глубине огромной залы, середину которой, судя по всему, освободили нарочно, виднеются длинные, сдвинутые к стенам столы, на полу – вымокшая под дождем собака, куча тряпья и пьяница. Меня оглушает взрыв хохота, потом слышны гитарные переборы. Песню я узнаю, отец тоже ее играет. И потому решительно, почти дерзко сбегаю вниз по ступенькам.

Родители так хотели поскорее покинуть дом, где скончался их обожаемый Рокко, что не заметили моего исчезновения, пока не выгрузили весь скарб на виа Бергамаски. Альбина говорит, отец, всегда такой сдержанный, совершенно обезумел. Обвинять дочь в том, что она недостаточно внимательно за мной следила, ни он, ни мать не стали. Раздобыв факел, Бриччо выскочил на улицу, за ним – его помощник Джакомо, а следом и все прочие обитатели нового дома, понятия не имевшие, как я выгляжу, начали нестройно выкрикивать мое имя. «Плаутилла, Плаутилла! – вопили они. – Плаутилла, Плаутилла, Плаутилла!!!»

Одно за другим распахивались окна,