Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф Страница 10

Когда Катарина пришла домой обедать, стол был уже накрыт, лишь отца не было еще дома. Подле тарелки дочери мать положила на стол письмо. Катарина немедленно узнала почерк. Соломон Фер, «ее» студент, а кроме него, никто ей и не писал больше. Он теперь переехал из Цюриха в Берн и служил в адвокатской конторе своего дядюшки, кажется посыльным. В письмах своих он жаловался, что не поручают ему никаких важных дел и что не удалось пока ему продвинуться в учении и стать судебным заседателем.

– Ты что же – письма не откроешь? – спросила мать.

– Мам, я есть хочу, – отвечала дочь.

– Ну, тогда сперва обед, а следом уж любовь. – Мать положила дочери овощного рагу и кусок говядины.

Катарина взяла хлеба из корзинки.

– Ежели бы в пору моего девичества твой отец писал мне, его письма бы недолго оставались нетронутыми.

Катарина молча жевала, не поднимая голову от тарелки. Буду как Хансик, думала она, – молчать, и все. Бернскому дядюшке понадобился мальчик на побегушках за три талера. А тут как раз Соли, какая удача. Заманил племянника в Берн, наобещал с три короба, да и обманул. И никакого тебе продвижения по службе. Нищий студент, как отец с самого начала и говорил. И судя по всему, так оно и останется. Катарина отложила письмо в сторону. Там его и нашел отец, когда пришел домой.

А мать просто продолжала, будто отца вовсе и не было рядом:

– Тебе уже восемнадцать, Катрина. Я в твои годы уже была замужем.

– И что? – огрызнулась дочь.

– Ты разве не хочешь семью, детей?

– Хочу.

– А что не так?

– Не сейчас.

– Смотри, дочка, не стать бы тебе старой девой.

Катарина закатила глаза.

– Вот в двадцать заторопишься, а кто знает, будет ли из кого выбирать-то. Нынче-то самое время, – настаивала мать.

Катарина молча ела, опустив голову.

– Ну ты-то скажи, Каспар! Нешто твоей дочери одной век вековать? Швеей-то?

– Ах, ладно, время еще есть, Бабетта! Ты давай не пугай, – отец налил себе вина, – она на цимбалах играет, со мной везде ездит, познакомится еще. Она у всех на виду, с нее глаз не сводят. Найдется кто надо. Точно знаю. Беспокоиться не о чем.

– Ну да, спокойный ты наш, все-то ты знаешь наперед! – заметила мать.

Зато ты – госпожа тревога, подумала дочь. Что же это маменька так сокрушается-то иногда? Будто жизнь – это непосильный труд или тяжкое бремя. Катарина молода и здорова. Нет нужды спешить с мужем и детьми. Вся жизнь впереди, прав папенька.

Катарина ждала каждый день, и правда – минули две недели, и Хансик снова запел, в новом оперении, краше прежнего, да и у Катарины кое-что в жизни поменялось. Хотя и не совсем так, как мечталось маменьке. В мае из Люцерна наведалась в гости любимая тетушка Регула, младшая из отцовских сестер. Некогда вдова, она недавно снова вышла замуж. Муж был ее старше и владел гостиницей в Люцерне, лучшей в городе, гордо объявила Регула.

– В «Медведе» нынче ремонт, красоту наводим. Гостей ждем из чужих краев: французов, англичан, немцев, итальянцев, – восхищалась тетушка, – они любят Фирвальдштетское озеро и наши горы!

Она взглянула на Катарину:

– И нам нужен персонал в гостиницу. Ты, Катрина, выучилась на швею. А у нас вакантно место домоправительницы, чтобы заботилась о чистом белье для гостей и вообще о белье в гостинице. Разве не подошло бы тебе?

– Катрине всего восемнадцать! – встряла маменька, прежде чем дочь успела хоть рот открыть.

– В эти годы ты уже была замужем, Бабетта, если память меня не подводит, – отвечала Регула, и Катарина ухмыльнулась.

Вот вам, маменька, вашим же оружием!

– Что скажешь, Катрина? – обратилась к племяннице тетушка. – У тебя ведь нет нынче иных намерений? Может быть, какой-нибудь молодой человек покорил твое сердце?

– Только нищий студент, – отозвалась Катарина.

– Но как же такая юная барышня – и домоправительница! – не унималась мать, – да прилично ли? Станут ли старшие работники уважать ее, а мужчины? Незамужнюю молоденькую девушку?

– Если она – племянница хозяйки и член семьи, – определенно станут. Кроме того, Катрина никогда не отличалась излишней чопорностью, правда ведь?

– Каспар, скажи уже что-нибудь? – не выдержала мать.

Каспар Амманн почесал подбородок:

– Ну, что мне сказать? Регула, неужели ты хочешь увезти от меня мою Катрину, свет очей моих, в Люцерн? С кем же мне играть на свадьбах? – Он поглядел на дочь. – А ты, ты же не хочешь уезжать из Цюриха, правда? Не хочешь бросать швейную мастерскую на Ноймаркт и нас с матерью? Или хочешь?

– Когда надо начинать? – Катарина смотрела на тетку.

– Как только кончится ремонт и приедут первые гости.

– И когда это?

– Через месяц, наверное. Ежели нужно, подожду тебя еще пару недель подольше.

– Ну как же, – причитала мать, – наша дочь в чужом городе никого не знает…

– Вовсе не одна, Бабетта. Со мной и моим мужем. Мы-то уж за ней приглядим. Не сомневайся. И не тревожься!

– Каспар! – умоляла мать.

Катарина откашлялась:

– Я никогда прежде не бывала на Фирвальдштетском озере. Я вообще никогда еще не выезжала за пределы Цюриха. А там наверняка очень красиво.

А про себя подумала: вот бы что-нибудь новое увидеть и пережить. Прочь из швейной мастерской. Прилежно трудись, шей – не ленись! Подальше от маменьки с ее вечными планами выдать дочь замуж. Вот только от отца уезжать не хочется. Но тетушка – какая же элегантная. И ведь совсем по-другому, не то что эта фрау Висс, что так благоговеет и пресмыкается перед заказчиками. Регула не просто одета с шиком, она еще и жизнерадостная, энергичная, современная. Работу новую Катарина освоит, и пробьется, и за себя постоит, ежели понадобится. А как же Соломон, ее студент? Да он же даже одеться прилично не может! Цилиндр-то новый он, допустим, приобрел, а вот новые штаны и сюртук – никак, а уж как необходимо! А домоправительница – звучит так солидно, респектабельно. Как гувернантка или учительница, только не так строго. А вот Хансик? Он-то как же?

– А канарейку можно завести?

Хоть щебетать кто-то будет.

– Почему бы и нет! – согласилась тетушка.

Катарина перевела глаза с тетки на мать, потом – на отца. В горнице стояла тишина. Маятник старых напольных часов мягко качался из стороны в сторону с таким звуком, будто медленно дышал: вдох-выдох, снова вдох – и опять выдох.

1833

Рудольф

В каморке позади пекарни, бывшей кладовой, Рудольф с раннего утра трудился над своей работой на звание подмастерья, чем-то вроде экзамена. Как только