Греция - Костас Уранис Страница 40

Чтобы произошло столь великое разрушение, рук людских было не достаточно: здесь на помощь им должны были прийти еще и природные стихии. И они пришли. То, что уцелело после вторжений варваров и ярости христиан, довершили землетрясения и разливы Алфея…

И тем не менее, чувство меланхолии нисколько не тяготит душу человеческую в тиши Олимпии, никакой романтизм не простирается, словно паразитический плющ, на ее развалинах. Древний Алтис сохранил еще кое-что от своей святости. После определенной степени разрушения, действительность перестает быть мертвой: она ассимилируется окружающей природой и принимает участие в ее вечной жизни. Возможно, это является истиной только в отношении греческой древности, которая развивалась в тесной гармонии с природой, используя ее как элемент архитектуры. Как бы то ни было, в Олимпии это чувствуется очень глубоко. Над ее бесформенными развалинами до сих пор живут дух и ритм, руководившие ее строительством. Здесь, где молодые эллины состязались за масличный венок мирных побед, все и теперь пребывает в мире. Здесь, где процветала телесная красота, все и теперь прекрасно. Здесь, где почитали доброго Зевса, все и теперь доброе…

Я рассматриваю все, что вокруг меня, сидя на мраморном обломке древнего храма Зевса. Мрамор теплый, словно живое тело. Над соснами, которые сменили в Алтисе древние дикие маслины, играет свет. Стих Пиндара звенит в моей памяти, словно пчела над полевым цветком. Я думаю еще о Геродоте, который читал здесь толпам свою «Историю». Время проходит, солнце медленно идет на закат, птицы в Алтисе умолкают. Мои спутники покидают меня, и я остаюсь в одиночестве у движения веков, словно путник у движения большого пути. Душа моя чувствует приятную усталость, как тело на остановке в пути…

Вот и ночь пришла. И она, точь-в-точь как разрушение, не преобразует Олимпию. На равнину опускается не ее будоражащее таинство, но ее умиротворенность, приходящая дать отдохновение от дневных трудов. Огромное небо подрагивает искрением звезд. Подрагивает и безмятежность природы. В тишине слышно сверчков, жужжание насекомых, кваканье лягушек в Кладее. С холма доносятся звуки свирели какого-то пастуха, и совсем одинокий на равнине свет мерцает у шатра, разбитого цыганами. Затаив дыхание, можно услышать также спокойные вздохи Алфея....

Ночь безмятежна, как спокойная совесть… Ночь похожа на спокойствие, легшее на равнину Олимпии, как и тогда, когда состязания закончились, и толпы отправились домой по семи великим путям древности…

В молчаливой и пустынной Наваринской бухте

Рассвет в Наваринской бухте…

Опаловые оттенки, сиреневые дымки, выцветшие голубые краски играют на сверкающей неподвижности вод, и только у краев Сфактерии[76], которая поднимается, словно занавес, между бухтой и открытым морем, водная поверхность сохраняет еще свою густую и холодную ночную голубизну.

Наш катер рассекает морщинистые воды с шелестом шелковой ткани. Взрывы его мотора расходятся кругами отзвуков в мечтательной тишине, словно от камня, падающего на поверхность пруда.

«Пат!… Пат!… Пат!…», вскрикивает мотор.

Однако ничто еще не просыпается. Старинная крепость, несшая некогда дозор над входом в бухту, свернувшись, словно овчарка, одурела от бездействия. Маленький белоснежный городок Пилоса, расположившийся на берегу амфитеатром, спит. Вода даже не дышит. И поскольку ни чайка не пролетит, ни дым парохода не протянется на морском горизонте, в молчании и пустынности бухты есть что-то свершенное и окончательное. Словно все здесь замерло уже в течение века с того часа, как умолкли пушки трех адмиралов, отравившие на дно стоявшую в бухте великую и гордую армаду. Словно это торжественная тишина и беспредельная пустынность, как говорит Тацит, опустились над всем, словно могильная плита над всеми не подлежащими обжалованию катастрофами, слова: Solitudinem faciunt…[77]

Мне сказали, что когда воды совсем спокойны, на дне бухты можно разглядеть затонувшие пушки и сгнившие фрегаты, что и было целью моей утренней прогулки: увидеть призрачные корабли турецко-египетского флота, потопление которого знаменовало свободу нашей страны. Для обнаружения золота из казны этого флота столько расходов понесло до сегодня столько мечтательных предпринимателей…

Когда мы проехали вдоль всей Сфактерии, расколотые скалы которой имеют то тут, то там кровавые оттенки, рулевой катера сообщил, что мы приближаемся к месту, откуда видно то, что осталось после морской битвы, и одновременно снизил скорость.

Катер проехал еще немного и остановился. Мы были у крутых скал, бросавших на воду тяжелую тень.

«Вот здесь вы увидите пушки! Смотрите!», сказал рулевой, показывая пальцем в глубину.

Когда склонился над водой и напряг взгляд, чтобы рассмотреть глубину, я почувствовал странное волнение. Мой не привычный взгляд исследовал поверхность воды, но вглубь проникнуть не смог. Но затем я стал постепенно различать желтоватое дно и заприметил на глубине трех-четырех метров несколько продолговатых предметов, покрытых глинистой тиной и мелкими ракушками. Это были пушки! Одна, две, пять, восемь пушек того времени лежали на дне моря, словно тщетно изготовившись к бою, а вокруг них сновали стайки маленьких вертлявых рыбок…

Водитель снова привел катер в движение, чтобы затем остановить его в сотне метров далее. Его палец снова указал на дно:

«Фрегат!», сообщил он.

Я стал смотреть. Вода здесь была глубже. Однако, хотя вода была прозрачной, я снова ничего не увидел.

Склонившись рядом со мной, водитель настаивал:

«Да вот же он! Прямо под нами! Не видите его очертаний вот отсюда и дотуда?»

Я напряг зрение и в конце концов смог разглядеть на дне огромную тень – тусклые и неопределенные очертания корабля, нечто вроде отпечатка старинного фрегата на песчаном дне. То, что я видел, было не кораблем, а призраком корабля, тенью потопления, действительностью, превратившейся в «нечто странное и большое», как гласит шекспировский стих. Там внизу спал корабль, побежденный корабль: это было то, что сохранилось до нашего времени от шестидесяти пяти фрегатов, корветов и бригов с двумя тысячами пушек и двадцати двумя тысячами человек турецко-египетского флота, который был уничтожен за четыре часа 8 ноября 1827 года…

Солнце вышло теперь из-за холмов напротив, словно огромное око киклопа, чтобы разглядеть пустынную бухту, по которой словно прогуливается История. Вся Сфактерия освещена, словно полотно картины, а ее дикие голые скалы ясно показывают теперь все измученные линии острова. «Пат!… Пат!… Пат!…», снова шумит катер, рассекая воду. Мой взгляд во время нашего скольжения привлекают какие-то огромные славянские буквы, начертанные на нескольких гладких стенах скал. Кто расположил в ряд эти огромные заглавные буквы над скалами Сфактерии? Русские моряки времен морской битвы или позднее, проплывавшие мимо русские