Греция - Костас Уранис Страница 27

Если судить по величине развалин и по обломкам украшавшего его мрамора, некогда этот дворец отличался необычайной роскошью. Однако теперь развалины эти столь жалки, что даже представить себе невозможно, каким был дворец, когда здесь проживали прославленные Кантакузины и Палеологи, принесшие в Мистру роскошь и обычаи византийского двора, своих дам в драгоценных шелковых нарядах и с потрясающими ценнейшими украшениями, своих придворных и телохранителей. Наше сказочное путешествие внутри крепостных стен Мистры могло бы закончиться разочарованием, если бы с высоты лежащего в развалинах Деспотикона, словно из орлиного гнезда, нашему взору не открылся вид, напоминающий мечту. Внизу простиралась Мистра с ее крепостными зубчатыми стенами и высокими башнями. Расстояние придавало ее неподвижности и тишине смерти обманчивое впечатление жизни, полной сосредоточенности и ожидания: она словно надзирала за простиравшейся внизу бескрайней равниной, которая искрилась водами и сиянием молодой зелени, словно ожидая увидеть, как издали явится сияющее зрелище закованных в железо всадников с флагами и сверкающими копьями, увидеть и торжественно зазвонить в колокола, если это друзья, или поднять по тревоге стражу, если эти всадники окажутся франкскими рыцарями или венецианскими наемниками…

Но ничего не происходит. Для Мистры все прошло уже много веков назад, и с залитой светом равнины до ее торжественной тишины не поднималось ничего, кроме мирного блеяния овец…

От Фалера до Патр за час…

Те, кто еще не летал на самолете, представляют себе полет как нечто весьма поэтичное. «О, как это прекрасно», восторженно говорят они, «оторваться от мира, скользить в беспредельной безмятежной тишине небесных высот, словно во сне, и пьянеть от ощущения космоса!…» Так представлял себе полет и я. Однако в действительности полет – нечто иное, по крайней мере, в первый раз, в первую четверть часа прежде всего. Прекрасно, конечно же, находиться между небом и морем, видение мира совершенно новое и поэтому привлекает наше любопытство, но есть и кое-что неприятное. Волшебство полета начинается с того момента, когда к нему привыкают…

Покинув Афины ради большой поездки по Пелопоннесу, я совершил полет в Патры на гидроплане «Аэроэкспресса». Это было мое первое воздушное путешествие, и я объявил о нем друзьям и знакомым с некоторой гордостью… естественно, смешной после того, что совершил Линдберг[50]… или даже без этого, однако простительной, поскольку не все люди вверяют себя самолету. В действительности же, прибыв в Фалер, чтобы сесть в аэроплан, я почувствовал прежде всего некое странное волнение, пробежавшее, словно мурашки после онемения, по всему телу. Было утро, сияло солнце, но дул сильный западный ветер. Море волновалось, и гидроплан, на котором мне предстояло отправиться в путь, прыгал на волнах у Фалера, словно ореховая скорлупа. В мысли мои стали приходить картины крушений аэропланов, которые я тщетно старался прогнать. Я даже не думал, что после чтения описаний таких катастроф в памяти моей сохранится столько ужасающих подробностей… С довольно сильной ностальгией я вспоминал все другие средства передвижения – поезда, автомобили, мулов… Однако отступать было уже поздно: я стал бы посмешищем. Впрочем, испытываемый мною страх, не был такого рода, который вызывает оцепенение. Сколь странным это ни покажется, это был некий увлекающий страх, который заставляет человека приблизиться к самому краю пропасти, да еще и наклониться над ней, несмотря на головокружение и благоразумие, заставляющее вернуться обратно…

В кабине гидроплана было четыре пассажира. Один был англичанин с флегматичностью людей его страны: этот полет был для него, конечно же, не первым. Он совершенно спокойно уселся в свое кресло, вставил в уши вату, и в момент, когда у нас над головами закрыли с сухим стуком люк кабины, изолируя нас от внешнего мира, он раскрыл иллюстрированный журнал, тогда как я почувствовал, как от этого стука сердце мое внезапно замерло, как тогда, когда над мной закрылся люк подводной лодки и началось погружение… Конечно же, я этого ничем не выказал, оставшись дожидаться дальнейшего в состоянии агонии, которую старался скрыть, насвистывая мелодию собственной композиции: таралара, таралара…

Мелодия утонула в адском шуме пришедшего в движение мотора гидроплана. Вскоре гидроплан заскользил по поверхности моря. «Заскользил» не в прямом смысле слова: он двигался, ударяя по морю обоими своими «поплавками» в манере, напоминающей «русские горы» в луна-парке[51]. Из-за волнения на море взлет оказался затруднительным. Мы видели, как Кастелла[52] движется на нас с головокружительной скоростью, а мы не могли подняться, так что в какой-то момент казалось, будто нам предстоит разбиться о ее пепельно-рыжие скалы. Но тут внезапно удары «поплавков» о поверхность моря прекратились, гидроплан продолжал мчаться по прямой, но чувствовалось, что он стал легче. В течение одной-двух секунд мы поняли, что происходит взлет. Затем, глянув в круглые иллюминаторы кабины, мы увидели, как внизу под нами стремительно удаляются скалы, дома, дороги, люди, смотревшие на нас, запрокинув вверх лица. Мы поднялись в воздух…

Вначале насладиться новизной происходящего мешал непрестанно ударявший по голове оглушительный шум мотора, несмотря на всю вату, которой вы забили себе уши, но прежде всего мешало то странное неприятное чувство, которое вы испытываете всякий раз, когда гидроплан наклоняется то в одну, то в другую сторону или падает в так называемые «воздушные ямы». Это напоминает то чувство, которое испытывают, когда автомобиль спускается на полной скорости по большому крутому повороту асфальтированной дороги. Дыхание прерывается, ощущаешь удар кулаком под дых, руки инстинктивно хватаются спазматически за оба подлокотника кресла в страхе, что гидроплан падает… Страх, который я чувствовал, отражался, словно в зеркале, в других пассажирах: они инстинктивно сжимали зубы, невероятно широко раскрывали глаза, подсознательно делали нервозные движениями руками и ногами… Однако видя, что эти падения и повороты гидроплана повторяются, а то, чего опасались, при этом не происходит, возникшее беспокойство в конце концов подавляют. С этого мгновения полет становится невероятным, неописуемым наслаждением…

Возможно, тот, кому много раз случалось делать воздушные перелеты, в конце концов не будет ощущать уже никакого опьянения, как мой английский попутчик, который не замедлил закрыть свой журнал и уснуть. Я же, совершая свое первое путешествие по воздуху, жил тем счастьем, о котором говорит дю Белле в своем знаменитом стихотворении об Одиссее[53]. Некая фантасмагория очаровывала меня. Созерцание мира, словно с какого-то балкона, возвышающегося над миром, сообщает пьянящее чувство избавления и очаровывает своим своеобразием. Все выглядит так по-другому и в то же время так микроскопически!… Весь Саламин со всем многообразием его холмов, склонов и берегов вмещался в один-единственный взгляд. Пустынные островки были не больше