Река детства - Вадим Борисович Чернышев Страница 25

III

В полуторамесячном возрасте Волк неожиданно отказался от молочной пищи. Он сделал это вдруг и наотрез. Мы были не подготовлены к смене меню и стали предлагать Волку то же, что ели сами. Но почти все оказалось ему не по вкусу. Хлеб и картошку он не ел совсем и согласился, да и то неохотно, только на мясную похлебку, которую в те полуголодные годы мы сами не часто видели на нашем столе.

«Поголодает – и будет есть все подряд», – подумали мы. Но голодная диета не сломила упрямства Волка. И мы поняли, что эта пища для него была просто несъедобной так же, как, например, сено. Пришлось уступить, ведь это был волк!

Мы стали давать Волку сырую конину, несмотря на общее мнение, что от такого мяса волчонок одичает. Когда в совхозе подыхала лошадь, я просил отрубить мне падали столько, сколько могло сохраниться летом в погребе.

При виде мяса волчонок преображался. Он нетерпеливо дергал цепь и рвался навстречу, его взгляд был прикован к куску мяса, в глазах появлялся жадный блеск. Прихватив мясо передними лапами, Волк отрывал от него куски и проглатывал, почти не жуя. В это время он никого к себе не подпускал, даже меня, приносившего ему еду. Я пытался воздействовать лаской, пытался в конце концов утвердиться в положении хозяина силой – все было тщетно. Кончилось тем, что он прокусил мне заскорузлый рабочий сапог, не повредив, к счастью, ногу. Как воспитатель я был оскорблен, я не выдержал и жестоко отодрал его. Мне удалось это лишь потому, что он сидел на цепи. Потом я отнял у него мясо. Волк перестал огрызаться, его стало возможно погладить, почесать привычно за ухом. Но все внимание его было обращено к куску мяса, который я отшвырнул ногой, он чувствовал его запах и натягивал цепь. Я вернул ему кусок – и он снова стал зверем. Наступив на мясо ногой, Волк считал его своей добычей, на которую только он один имеет теперь право, и готов был умереть, отстаивая это право, кто бы на него ни покушался, даже хозяин, кормивший его.

Так было все время, что он жил у нас. Мне пришлось смириться. В этой истории проявилось свойство характера нашего Волчика, столь отличавшее его от большинства собак, – отсутствие какого бы то ни было угодничества, удивительное прямодушие, которое мы затем отмечали в нем не раз и которое не могло не вызывать к нему расположения.

У Волчика была слабость, свойственная почти всем кошкам, – он очень любил валерьянку. Он подходил то с одной, то с другой стороны к накапанной на полу жидкости, жеманился и щурился от резкого ее запаха, затем, когда она, видимо, несколько выдыхалась, осмеливался лизнуть ее и остатки вытирал плечом и шеей – не валялся, как кошка, а «ездил» по полу плечом, стоя на задних ногах. То же самое он делал, обнаружив где-нибудь на дороге раздавленную и затоптанную, подванивающую лягушку или высохшие рыбьи внутренности.

Как собаки и кошки, он выискивал внимательно какие-то особые съедобные травинки и жевал их, скалясь, подворачивая голову, стараясь извлечь запавшую за десну травинку и откашливаясь, когда она прилипала к нёбу.

Однажды – это было в конце лета – Волк опять освободился от ошейника, прибежал домой и тут же обнаружил под кроватью зеленые помидоры, положенные туда доспевать. Он поспешно расшвырял кучу и, отыскав несколько наиболее красных, тут же съел их.

Навестив нас дома в другой раз, он увидел у меня в руках тетеревиные чучела, которые я готовил к охоте. Запах ли убитых птиц, обычно лежавших в сетке-ягдташе вместе с чучелами, или инстинкт, определивший лесную, привычную волкам дичь, – осталось непонятным, что подтолкнуло его, – но Волчик вдруг подпрыгнул, ухватил и стал рвать у меня из рук тряпичного косача. Я поднял чучело, Волк повис на нем, наблюдая за мной, скоро ли я сдамся. Но тут тряпка порвалась, Волк упал, из чучела на него посыпались опилки. Он был заметно сконфужен и потерял к чучелам интерес.

IV

Всех членов нашей семьи Волк выделял среди других людей своей привязанностью. Но к нашим знакомым он относился неодинаково, испытывая симпатию порой к очень редким посетителям и оставаясь при этом равнодушным к соседям, которых он часто видел и мог бы к ним привыкнуть. Даже при встрече во время наших прогулок с людьми, которых он видел впервые, Волчик неожиданно обнаруживал расположение к ним. Особенно радовался он моему однокласснику, приходившему ко мне. Услышав, как мой гость за заборчиком палисадника выводил на разные лады своим тонким и каким-то жалобным голосом: «Волченька, бедненький, Волчик, хорошенький», – Волк начинал крутиться на цепи, поскуливал и просился поласкаться.

Мы долго не могли объяснить эту особенность поведения Волка и поняли наконец, что при прочих равных условиях он выделяет людей по голосам. Ему были приятны высокие и певучие голоса, поэтому он больше симпатизировал женщинам, к которым неожиданно для них вдруг стремился приласкаться, пугал их и от их вскриков становился еще более настойчивым.

Его волновало пение, но особенно – игра на гребёнке. Дребезжащие, ноющие звуки этой импровизированной губной гармошки приводили его в чрезвычайное беспокойство, он испытывал мучительное волнение, клал на грудь передние лапы и тянулся к источнику звуков, затем отбегал в сторону и садился, стараясь быть подчеркнуто равнодушным, но не выдерживал и снова начинал метаться вокруг. В конце концов он усаживался рядом и начинал выть.

Это были душераздирающие концерты!

На домашних животных, с которыми Волку приходилось встречаться, он обычно не обращал большого внимания. Освободившись от цепи, он бежал к крыльцу мимо коровьих стаек и левад. Дремавшие на солнышке коровы тотчас отличали его от собаки, глаза их наливались кровью, они тяжело, грудным голосом мычали, клонили головы и стучали в слеги левад рогами, когда Волк пробегал вблизи. Не останавливаясь, лишь отстраняясь, обеспечивая себе безопасное расстояние, Волк мчался домой.

Без особого интереса он наблюдал, сидя на цепи, за бродившими по палисаднику курами. Наиболее приблизившихся он отгонял, кидаясь с громыханием в их сторону, однако это была скорее обычная охрана своего участка, нежели охота. Но однажды курица неосторожно подошла к Волку в то время, когда он ел, и жестоко за это поплатилась: Волк бросил мясо, стремительно метнулся к ней, одно движение зубами – и отброшенная несушка с разорванным боком забилась в траве.

Не удостоил вниманием он немецкую овчарку, которую привели к нему в гости. Не поняв, с кем имеет дело, овчарка стала приставать к Волчику, приглашая