Дельфы - Йоргос Сеферис Страница 2

Вверху, в Дельфах, уже за селением, там, где дорога подходит к теменосу[12], чувствуешь, что вступаешь на землю, не похожую на остальной мир. Это амфитеатр, приютившийся на первых ступенях Парнаса. На востоке и на севере его замыкают скалы Федриады: Гиампия, спускающаяся, словно нос огромного корабля, и рассекающая ущелье, и северная Родина[13], подходящая почти к самому Стадиону. На западе высится скалистая стена Ай-Льяса (Святого Ильи)[14], за ней – горы Локриды[15] и Гьона[16], за которой уходит на закат солнце. Если смотреть на юг, перед тобой простираются могучие очертания Кирфиды[17], а у подножья ее – долина Плиста. Летом Плист пересыхает, и его безводное русло блестит на солнце, а оливы словно изливаются потоком, затопляя всю Амфисскую равнину до самого залива, откуда их и видит впервые мореплаватель. Ближе – сияющие камни развалин Мармарии[18], среди которых выделяются три колонны Фолоса[19]. Я чуть было не забыл упомянуть о Кастальском ключе[20]. А ведь вода его благоухает чабром.

Размеры теменоса Аполлона составляют приблизительно 200 метров в длину и 130 в ширину, не учитывая Стадиона. Территория эта невелика, и поэтому естественно, что скучившиеся здесь памятники были в силу необходимости вытянуты в высоту, возвышаясь друг над другом: вспомним Наксосскую Сфингу[21], Колонну Танцовщиц[22], Платейских змей[23]. Воображение пытается представить все эти памятники в их изначальном виде: издали они, должно быть, напоминали кипарисы: блестящие и многоцветные стояли они вокруг храма пифии. Эти предпринимаемые воображением попытки вызывают в памяти рассвет, увиденный Ионом: с точки зрения природного пейзажа, эту картину следует считать условной, однако мне кажется, что она вполне отображает то потрясающее великолепие теменоса, каковым его представляют в те времена:

ἅρματα μὲν τάδε λαμπρὰ τεθρίππων·

῞Ηλιος ἤδη λάμπει κατὰ γῆν͵

ἄστρα δὲ φεύγει πυρὶ τῶιδ΄ αἰθέρος

ἐς νύχθ΄ ἱεράν·

Παρνασιάδες δ΄ ἄβατοι κορυφαὶ

καταλαμπόμεναι τὴν ἡμερίαν

ἁψῖδα βροτοῖσι δέχονται.

σμύρνης δ΄ ἀνύδρου καπνὸς εἰς ὀρόφους

Φοίβου πέτεται.

θάσσει δὲ γυνὴ τρίποδα ζάθεον

Δελφίς͵ ἀείδουσ΄ Ἕλλησι βοάς͵

ἃς ἂν Ἀπόλλων κελαδήση.

Свет колесницы с четверкою конной…

Светит на землю уже Гелиос,

Звезды бегут от небесного огня

К ночи священной.

Вот заповедные выси Парнаса,

Щедро залитые светом, дневной

Диск принимают для смертных.

Мирра безводного дым по чертогам

Фебовым вьется.

Жрица дельфийская, сев на треножник

Божий, для эллинов кличи поет,

Что Аполлон возглашает.

(Еврипид, «Ион», 82–93)

Еще какое-то время воображение пытается воссоздавать, но затем устает. Реконструкции и ретроспективы, сколь полезны бы ни были, приводят к выводам самым бесчеловечным: что еще есть у нас, кроме «настоящего, этого мгновенного»[24]? Наконец, воображению предпочтительнее, что река времени протекла и заполнила собой это ограниченное пространство. Смотря сегодня сверху вниз, словно в театре, мы видим перед собой словно спускающиеся вниз глубины, где все повержено долу – мраморные развалины, обтесанные камни и скатившиеся давным-давно с Парнаса скалы, на которых восседала некогда Сивилла[25]. Дно спокойного мелкого моря, где сияют эти камушки, из которых каждый составляет нечто, соответствующее его натуре: полигональную стену[26], столь живую, что рука невольно повторяет движение мастера, который высек и сочетал друг с другом эти камни; изгиб большого и указательного пальцев, приподнимающих подол платья с изяществом, виденным недавно в одном из греческих селений; живую плоть – бедро, являющееся взору, когда женщина сгибает ногу в колене, сходя с колесницы; голову Сфинги, глаза которой и не открыты, и не закрыты; улыбку, которую называют архаической – но этого недостаточно! – улыбку некоего Геракла или некоего Тесея. Таковы фрагменты жизни, которая была некогда полной, находящиеся совсем рядом волнующие частицы, становящиеся на какое-то мгновение нашими, а затем – таинственными и недосягаемыми, словно очертания вылизанного волной камня или раковины на дне морском.

Но сверкают Федриады и сухая скала Парнаса, а еще выше – два орла, распластав неподвижные крылья, медленно парят в голубизне, словно те орлы, которых выпустил некогда Зевс, желая определить местонахождение пупа земли[27]. Возможно, это и есть великое отдохновение.

В полдень, находясь в Музее, я снова смотрел на Возничего[28]. Полагают, что перед взорами древних прожил он недолго: через сто лет после того, как поставили эту статую, ее погребло землетрясение – этот вечно происходящий в Дельфах диалог гнева земли и священного покоя. Долго простоял я перед ним. Как и раньше, как и всегда, это неподвижное движение захватывает дух: пребываешь в неведении, в растерянности, а затем пытаешься удержаться за детали. Миндалевидные глаза с неподвижным прозрачным взглядом. Волевой подбородок, тени вокруг рта, у лодыжки, у ногтей ноги. Хитон, который и есть и не есть колонна: смотришь на его швы, на перетягивающие его крест-накрест ленты, на вожжи в правой руке, которые, запутавшись, остались в ней, тогда как лошадей поглотила бездна времени. Затем анализ уже удручает: возникает впечатление, будто слышишь язык, на котором больше не говорят. Что значат эти детали, которые не являются искусным мастерством? Почему они так вот исчезают среди целого? Что было за этим живым существом? Иные идеи, иные любовные чувства, иная устремленность. Мы бились над этими остатками, трудясь, словно муравьи или пчелы. Насколько мы приблизились к душе, сотворившей их? Я хочу сказать – к этому изяществу в пору его расцвета, к этой силе, к этой непритязательности, к тому, что символизируют такие тела. К этому уверенному дыханию, заставляющему бездушную медь пересилить законы нашей логики и соскользнуть в другое время, продолжая оставаться здесь, в холодном зале музея.

Для подъема к Корикийской пещере[29] я выбрал древнюю тропу. По нашим нынешним меркам она довольно крута: животные скользят. Ритм, в котором звенит колокольчик мула и стучат о булыжники подковы, принадлежит иному времени. Это – ямб.

Светает. С высоты Стадион кажется детской постройкой на песке, затем приходишь в ужас от огромной раны Федриад. На хребте Кирфиды розовеют домики деревни – это Десфина[30]. Позади, внизу, на берегу залива, в более золотых тонах – Галаксиди[31]. Мы спешиваемся